Главный подонок Академии (СИ). Страница 17

— Мне хочется расплющить деканше череп. И отцу тоже, — добавляет мрачно.

— Так действуют варвары, но я дам тебе шанс выпустить пар в другом месте, — снова смотрю на Сафину.

— Мне будет сложно сдерживаться, — он недовольно ведет челюстью.

— Не сложнее, чем мне принять, что родители делают вид, что моего брата не существовало. Собери сопли!

Он давит меня взглядом, а затем примирительно кивает.

— Кстати. Я искал Майю сегодня, но выяснилось, что Рената напоила ее водой из толчка, и та полдня блевала, — добавляет не без улыбки. — За первую неделю отброске удалось нажить больше врагов, чем нашей четверке вместе взятой.

Еще бы. Она отбитая.

— Я пойду покурю, да ехать надо, — Фил поднимается. — Или ждать будем?

— Езжай. Я буду позже.

Какого-то хрена вхожу в палату.

Тусклый свет и мерный шум больничных приборов делают это место максимально некомфортным.

Подкатываю стул и сажусь рядом с кушеткой.

Ведьма в медикаментозной отключке — ей влили какого-то успокоительного. Даже ресницы не дрожат. Щеки в кровоподтеках, губы слегка распахнуты.

Убеждаюсь, что за стеной никого нет, и касаюсь ее запястья. Просто хочу удостовериться, что там бьется пульс.

Я линчую этих уродов.

В Альдемаре ничего не происходит без моего ведома. Это мой дом, и только я решаю, кого ломать. Морально.

Рукоприкладство — не в наших правилах. Неизящно, вульгарно, по-плебейски. Прерогатива отбросов.

Подсознание мгновенно выплевывает ненавистные воспоминания, но их перекрывает тихий стон Сафиной.

Убираю руку.

— Илай… — распахивает большие глаза.

— Кто. Это. Сделал?

Рената тяжело моргает и тянется ко лбу.

— У тебя игла, — останавливаю ее руку. — Я спрашиваю еще раз: кто сделал это с тобой?

— Шульц… — произносит одними губами.

Не знаю такого, но ему не жить.

— Очнулась, голубушка, — в помещение входит врач.

Уступаю ему место.

— Подлатать тебя надо. Сейчас обезболим и на процедуру, будешь, как новенькая. Хочешь позвонить родителям, чтобы тебя забрали после?

— Ни в коем случае, — сжимается она. — Маме своих проблем хватает.

— Ну, значит, ваш друг позаботится о вас? — обращается ко мне.

— Всенепременно.

С трудом, но Рената все же переводит на меня взгляд.

— Друг, значит? — шипит.

— Повезло, не так ли? — приподнимаю бровь.

Она силится что-то съязвить, но вместо этого болезненно корчится.

— Не напрягайся, милая, — мужчина отключает от нее трубки, снимает кушетку с тормоза и увозит Сафину с собой.

Остаюсь ждать, и только спустя почти час Рената появляется в сопровождении медсестры. Шагает сама.

— Голова может кружиться, поэтому придерживайте ее, — медсестра передает ее мне. — Швы рассосутся сами, но в субботу до обеда нужно приехать на повторный осмотр и на систему.

Сафина вяло кивает.

— Я выписала тебе освобождение от занятий. Постельный режим и хорошее питание, поняла меня? — она заглядывает Ренате в лицо.

— Поняла.

Подставляю ей локоть, но она фыркает и ковыляет мимо.

— Выход в другую сторону, — разворачиваю ее за плечи и иду рядом.

— Не нужно меня сопровождать, — бурчит. — Я доберусь на такси.

— Нет, блядь. Хватит приключений на сегодня.

— Я справлюсь, дружище, — выдает издевательски.

— Не беси меня, Ре-на-та.

— Так свали! Оставь меня в покое! От тебя одни проблемы!

— От меня? — охреневаю.

— А почему, ты думаешь, другим позволено руки распускать? «Раз Белорецкий тебя невзлюбил, то ты — никто!»— цитирует ублюдков. — Это ты начал, Илай! — тычет меня пальцем в грудь. — Травля студентов происходит с твоего немого позволения.

— Не спорю. Однако, дело в том, что у тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения и малейшее понимание ролей в этом мире.

— И какова моя роль? — вспыхивает она.

— Ты — отброс, — пожимаю плечами. — И в твоих же интересах не лезть на рожон.

— Терпеть издевательства и избиения? — вспыхивает она.

— Не провоцировать врагов, которые сильнее тебя!

— Белорецкий, ты себя вообще слышишь?

— Не трать мое время, — разговор начинает меня утомлять. — Живо в машину.

— О, убереги меня от своей «помощи», — изображает кавычки.

— Я делаю это не для тебя, ведьма, — фиксирую ее за талию и тащу к выходу, прямо как наших упрямых хаски, когда они не хотят гулять. — Не хватало Академии сводок в СМИ, что студентку Альдемара сняли на трассе или расчленили на органы.

— Отпусти меня!

— Рената! — рычу и прижимаю крепче. — Не. Беси. Меня! Мы на окраине соседнего города, время — два ночи. Ты заткнешься и сядешь в машину!

Ответа не дожидаюсь.

Выталкиваю ее тело из клиники и веду на парковку. На улице накрапывает противный дождь, и ведьма обнимает себя за плечи.

— Я сяду назад!

— У меня всего два места, — закатываю глаза.

Оказываемся у машины.

Сильная и независимая Рената сама дёргает ручку. Очевидно, ее не обучали манерам, Например, что двери открывает мужчина. Даже для дешевки.

Забавляюсь несколько секунд, а потом оттеснюю ее в сторону и поднимаю дверь вверх. Это "ламба", мать его.

— Голову не ударь, и так больная, — кладу ладонь на ее бедовую макушку, помогая сесть в низкий салон.

Надо завязывать с прикосновениями.

Обхожу авто и сажусь за руль. Машина реагирует на зажигание подсветкой приборной панели и утробным рычанием мотора.

Подогрев для тщедушной тоже запускаю.

Включаю скорость, выруливаю с парковки и пускаюсь в сторону основной трассы.

Сафина до сих пор возится с ремнем.

— Дай сюда! — раздражаюсь и на ходу пристегиваю ее сам.

Но больше всего меня бесит, что воздушная система подхватывает ее запах и разносит его по всему салону. По моей, сука, машине!

14. Паскудство

Рената Сафина

Сидеть неудобно — я практически лежу в спортивном кресле. Ерзаю и упираюсь ногами в пол, чтобы позорно не скатиться на следующем повороте.

Белорецкий замечает это, открывает на панели регулировку сидений и переводит мою спинку в сидячее положение.

Естественно, все это с выражением великого одолжения на лице. Илай явно раздражен моим присутствием: шумно втягивает носом воздух и сжимает руль до побеления костяшек.

Про царящую в замкнутом пространстве энергию и говорить нечего: мне хочется спрятаться и заскулить.

Или дело в ударе головой о стену…

Благо меня накачали обезболивающими, и уровень моих телесных ощущений примерно как у пластиковой ложки.

А вот душа отчаянно болит.

Я всю жизнь прожила в не самом благополучном районе, взрослела во дворах и тусовалась за гаражами, но настоящий животный страх за свою безопасность я ощутила сегодня, в лучшем учебном заведении страны.

Только сейчас под умиротворяющее шуршание шин на меня накатывает осознание, что могло произойти ужасное — у Эрика было нечеловеческое лицо. Мне страшно возвращаться.

Я хочу домой к маме… Хочу пожаловаться Бесу… Хочу, чтобы меня защитили… Хоть кто-нибудь… Хотя бы раз в жизни...

Сглатываю и отворачиваюсь к окну.

За окном темень, поэтому я вижу лишь свое растянутое отражение с переклеенной бровью. Должно быть, шрам останется…

Касаюсь пластыря, и изнутри поднимаются тупые слёзы. Закусываю губу и усилием воли трамбую их назад. Теперь еще и нос закладывает.

Паскудство! Реву еще и при Белорецком — ниже я не опускалась.

— Возьми, — Илай протягивает зажатый между пальцев шелковый носовой платок с именной вышивкой. — Салон мне не залей.

Жесть. Один его аксессуар выглядит лучше, чем весь мой гардероб вместе взятый. Сил спорить у меня нет и, хоть я ненавижу его всей душой, платок все же забираю.

Промакиваю следы своей слабости и ощущаю исходящий от ткани запах. Его парфюм: сладковатый, но едва уловимый, будто янтарь с ладаном поцеловались.