Узоры прошлого (СИ). Страница 33

Стряпчий выбрался следом осторожно, степенно, аккуратно перешагнув через обод колеса, придерживаясь за борт. На нём был всё тот же тёмный сюртук, только поверх тулуп, ворот застёгнут до подбородка. В руке — неизменная папка.

— Здравствуй, Иван, — сказал отец и коротко пожал ему руку — сдержанно, но как равному.

У меня вдруг запершило в горле от этого негромкого, но весомого жеста.

— Семён Яковлевич, — добавил отец, едва заметно кивнув стряпчему.

— Всё как разумели, — сказал Иван. — В палате сведения подняли. Межевой знак на старом плане отыскали.

— Выписка при мне, — добавил стряпчий, похлопав ладонью по папке. — Нынче по месту пройдёмся: что уцелело, что огонь взял — всё отметим.

Отец кивнул.

— Ну, с Богом. Пойдём.

У самого угла забора Семён Яковлевич остановился, развернул папку, вынул сложенный лист. Бумага была плотная, пожелтевшая по краям. На ней — план двора: прямоугольник, черта реки, поперечные линии строений.

— Значит, так и запишем: «Двор красильный по Яузе, по правую сторону вниз по течению…» — он прищурился, сверяясь с местностью. — А здесь, — перо коснулось угла, — межевой столб стоял?

— Стоял, — кивнул Иван. — Вон он теперь.

Из снега торчал обрубок — почерневший, источенный временем. Стряпчий тронул его носком сапога и удовлетворённо кивнул:

— Обновить надобно. Межевого велим прислать, чтоб новую отметку поставил. В городе, слава Богу, дело недолгое: межевой из магистрата явится, столб поставит, в росписи отметит.

Отец с Иваном шли вдоль забора, меряя шагами расстояние. Тимошка нёс за ними мерную верёвку, разматывал, натягивая от колышка к колышку.

— Пиши, — отрывисто диктовал отец. — От реки до забора — пятьдесят сажен. От забора до дороги — тридцать три.

— Сего числа по осмотру двора красильного по Яузе явилось: граница со стороны реки прежняя, со стороны дороги — по старому тёсовому забору…, — бормотал себе под нос и сразу же записывал стряпчий.

— Строения отметим особо, — сказал он. — Что уцелело, что к упразднению.

У обгоревшей стены красильни мы остановились. Отец медленно провёл ладонью по почерневшему бревну:

— Пиши: «Сруб красильный, стоящий во дворе, от пожара обгорел, к починке не годен, под снос. Амбары каменные два, стены целы, кровля местами прохудилась, под починку».

Я стояла рядом и слушала. Отец говорил с Иваном — все вопросы адресовывал ему, и этого было достаточно, чтобы понять: межи, крепости решались между мужчинами.

И вдруг мелькнула мысль: а если бы рядом не было ни отца, ни Ивана — кто говорил бы за меня? Как ведут такие дела другие купчихи — те, у кого мужья живы, но хозяйством не занимаются, а сыновей или родственников мужчин нет? Ответ выходил сам собой — простой и неприятный: никак. Пока муж жив, слово за ним.

Когда речь зашла об амбарах, отец обернулся ко мне:

— Опись складского добра — с хозяйкой, — сказал он. — Тут её гляд надобен.

Иван одобрительно кивнул и мы пошли к амбарам. Семён Яковлевич нашёл у стены перевёрнутый ящик, смахнул с него пыль рукавом, подложил под лист дощечку — чтобы перо не рвало бумагу — и приготовился писать.

— Ну-с, приступим, — сказал отец. Семён Яковлевич кивнул.

Я шла вдоль полок, останавливаясь у каждого короба и мешка.

— Холста сурового десять тюков, — начала я. — В каждом по тридцать аршин, всего триста.

Перо заскрипело.

— Индиго — три короба… Манеры для набивки — пятьдесят штук… — я приподняла крышку, — узор простой, мелкий…

— Сандал, Калькутта — два ящика.

Отец заглядывал через плечо, время от времени останавливал взгляд на отдельных предметах.

— Вон те мешки, — сказал он, кивнув в дальний угол. — Отсырели. Пиши: в убыток пойдёт.

Семён Яковлевич молча отметил это в описи.

Когда с амбарами управились и вышли наружу, стряпчий пересмотрел записи, сверяясь, и удовлетворённо кивнул:

— С описью и дозорною росписью к вечеру управились. Осталось реляцию в магистрат подать да межевому велеть отметку обновить.

Отец ответил без раздумий:

— Реляцию завтра отнесёшь. Купчую крепость на пивоварню начинай, Семён Яковлевич. Ежели покупатель скорый объявится — тянуть не станем, через палату проведём.

— Черновик составлю, как в контору ворочусь, — отозвался тот.

Отец повернулся ко мне:

— А ты, Катерина, с Иваном ко мне заезжай. Тетрадь чистую дам. Пересчитай, да за всё разом не берись, — он поднял палец. — Раздели: что на мастеров, что на материалы, что по срокам.

— Сделаю, батюшка, — ответила я.

Иван подал мне руку, помог забраться в бричку, сам сел на козлы.

Когда мы тронулись, Яуза осталась позади — тёмная, в лунной дымке, с редкими огоньками по берегу. Впереди лежала дорога к Пречистенке, к отцовскому дому.

Вечером мы с Иваном вернулись домой усталые и продрогшие. После ужина он принёс в столовую чистую тетрадь, поставил на стол чернильницу и молча придвинул ко мне перо.

Я аккуратно вывела заголовок — без завитков, просто и ровно: «Красильное и ситценабивное дело Кузьминых», — и разметила листы: люди, материалы, ремонт, сроки.

Мы с Иваном обсуждали смету: он называл цены, какие слышал на торгах, я сверяла их со свежими листами из «Московских ведомостей».

— На производстве нынче меньше пятнадцати в месяц мастера редко берут, — сказал Иван.

Я перелистнула ведомости, нашла нужную пометку.

— А вот красильщик готов наняться за двенадцать, с харчами.

Я выводила цифры на полях: где-то они не сходились, разброс расценок выходил слишком большой. Мы спорили, снова пересчитывали. Перо скрипело по бумаге, и всё остальное отходило на второй план — остались только тетрадь, наши подсчёты, приглушённые голоса и шаги детей и Аксиньи по дому.

И всё же кое-чего не хватало. Не столько знаний, сколько опыта — именно красильного и ситценабивного дела. Я понимала: без толкового управляющего не обойтись. Человека, знающего ремесло не по книгам и ведомостям, а на практике.

В гостиной тихо скрипнула дверь. Вернулся Степан. Он прошёл мимо молча, даже не взглянув в нашу сторону. Я проводила его взглядом и вернулась к тетради.

Позднее, уже закончив подсчёты, я заглянула в горницу. Степан спал на лавке, не раздеваясь, укутавшись в тулуп, тяжело и глухо храпя. Я прикрыла дверь и вернулась на кухню обсудить с домашними планы на завтра.

На следующее утро, отец внимательно прочитал мою смету.

— Уж больно учёно расписала, дочь, — хмыкнул он сперва.

А потом стал водить пальцем по строкам — медленно и вдумчиво.

— Тут… верно. И тут… тоже верно.

Перелистнув страницу, он задержался на расчётах по ремонту амбаров, постройке красильни и набойной мастерской.

— Ты и на простой заложила… и плату по частям расписала.

— Иначе нельзя, — ответила я. — Дашь аванс да пообещаешь всё после работы — вот они и тянут.

Он хмыкнул.

— Соломку стелешь. Это по-хозяйски.

— Нужен будет каменщик толковый, плотники надёжные. Купцы советуют нынче молодого подрядчика — Алексея Тимофеевича Ковалёва. Сказывают, у него артели каменщиков да плотников свои, мосты на Пресне справляют, амбары у Гаврилова ставили.

— Ладно, — подвёл он итог. — Сей сметы держаться будем. И к подрядчику с нею пойдём — чтоб не он нам цену назначал, а мы ему.

Иван улыбнулся краем губ:

— Матушка в счётах толк знает.

Дальше дни закрутились, словно колесо по дороге. Дом наполнился суетой: приходили люди от отца, забегали приказчик и стряпчий, приносили бумаги, выписки, расписки. Мы с Иваном мотались между конторой, красильным двором и пивоварней.

Неделя пролетела незаметно. Бумаги по красильному двору были готовы, межевого назначили, реляцию в магистрат подали. К подрядчику Ковалёву отец ездил с Иваном — приценились, поговорили и, как водится, ударили по рукам. Имя его с той поры я слышала всё чаще, хотя познакомиться нам ещё предстояло.

О Ковалёве судачили больше за спиной, чем в глаза: не женат, из плотницких, сам с двенадцати лет ходил в подмастерьях. Поднялся быстро — судя по всему, это-то многим и пришлось не по нраву. А между тем артель держал человек в пятнадцать: были у него и каменщики, и плотники. Он брался за амбары и мосты, заказы шли от купцов, и деньги у него водились. Нам с Иваном довольно было одного батюшкиного поручительства — на пересуды мы внимания не обращали.