Лоскутный мешочек тетушки Джо. Страница 20

– Верно, путника запоздалого свет привлек. Пойду посмотрю. – И мама направилась к двери.

Но на улице никого не было. Только холодный ветер разгуливал, да снег белел в поле и лесу, да сияли в небе звезды на пару с рождественской луной, посеребрившей все окрест.

– А какое у него было лицо? – вернувшись в дом, спросила мама.

– Мне показалось, очень приятное. Но я с перепугу не очень-то разглядела. Хорошо бы нам на окно занавески.

– Нет, мне нравится, что у нас из окна свет на улицу льется. Дорога-то темная и пустынная. Прохожему легче на душе делается даже от крохотного огонька. Мы с тобой мало чем можем пособить соседям, так я рада и такой малости. А теперь иди-ка спать, дорогая. Я тоже вскорости лягу.

Корзину с птичкой Тилли взяла с собой и поставила рядом с кроватью, чтобы питомица ночью не чувствовала себя одинокой. Чуть позже легла и мама. Маленький домик объяла тьма, и обитателям его было невдомек, чем этой ночью занимались рождественские духи.

Когда же утром Тилли вышла, как обычно, на крыльцо, там ее ожидала картина столь необычная, что у девочки вырвался радостный вопль, она громко захлопала в ладоши, а затем застыла, утратив на миг дар речи. Возле двери высилась груда дров, уже наколотых, хоть сейчас клади их в очаг. Рядом лежал большой сверток. А возле него стояла корзина с привязанным к ручке букетиком из морозника, остролиста и еловых веток.

– Смотри, что нам с тобой принесли феи! – И побледневшая от счастья Тилли схватила корзину, а мама, которая тоже уже вышла из дома, взяла в руки сверток.

– Да, милая, это самая лучшая и самая дорогая нам фея. Имя ей – Милосердие. Она много прекрасного творит в Рождество, не требуя ничего взамен, – проговорила с полными слез глазами мама, раскрывая сверток.

И в нем оказались они: два теплых одеяла, две уютные шали, новенькие ботинки и – что уж совсем удивительно! – хорошенький зимний капор для Бесси. Корзина была набита доверху всевозможными вкусностями. А в букете среди цветков морозника, который недаром зовется Христовой розой, лежала записка: «Для девочки, которая возлюбила ближнего, как саму себя».

– Ну, теперь-то, мама, я уверена, что моя птичка действительно сказочная. Кто же еще мог подарить нам столько всего прекрасного? – смеясь и одновременно всхлипывая, прошептала Тилли.

Тут малиновка, словно бы в подтверждение ее слов, подлетела к столу, запрыгнула на букет и, устроившись среди цветов, принялась звонко щебетать. Солнечные лучи лились сквозь окно на птицу, букет и счастливую девочку, и никто не заметил, как на улице мимо домика промелькнула тень и исчезла. И никому никогда не дано было узнать, что мистер Кинг, случайно видевший вчера трех подружек, шедших из школы домой, слышал их разговор и стал свидетелем поступка Тилли. Так вот бедная маленькая соседка, сама того не ведая, преподала хороший урок богатому соседу.

Ну и можно ли было после такого не посчитать птицу волшебной? Сколько прекрасного принесло ее появление. Тилли познала радость заботы о существе, попавшем в беду. Соседу ее посчастливилось испытать радость тайного дарителя. А самое главное, у Тилли появилась веселая маленькая подружка, которая никуда не улетела. Они жили вместе, пока не сошел снег. И всю ту зиму в домике Тилли и ее мамы благодаря малиновке продолжалось лето.

Мой маленький джентльмен

Наверное, мало кому пришло бы в голову так назвать оборванного веснушчатого Джека, который изо дня в день то подавал на рынке корзины с товаром мяснику, то разносил заказчикам выстиранное миссис Куинн белье, то торговал вразнос на улице жареной картошкой, то рылся в кучах золы, выискивая несгоревшие, а значит, пригодные для топки угли. Тем не менее мальчишка этот не плутовал, не брезговал никакой честной работой, трудился сноровисто и добросовестно и считал своим долгом по мере сил помогать тем, кто еще беднее. Иными словами, вел себя как истинный джентльмен в самом лучшем смысле этого старого доброго слова. Жилья своего у него не имелось, и миссис Куинн приютила его у себя на чердаке. Он старался отплатить за приют, разнося для нее белье заказчикам и добывая уголь. Одевался Джек во что придется. А единственным другом его была девочка Нэнни, чья мать опекала Джека, когда после кончины отца остался он круглым сиротой. Когда и добрая эта женщина отошла в мир иной, благодарный Джек с таким же участием отнесся к маленькой ее дочери, считавшей его самым лучшим человеком на свете.

Старая миссис Куинн взяла на себя содержание Нэнни, пока та не окрепнет достаточно, чтобы работать, но девочка постоянно болела, все более походя на бледную тень себя прежней, и, что хуже всего, синие глаза ее вдруг подернулись мутной пеленой. Она явно слепла, и эта беда, чувствовал Джек, была не из тех, что прогонишь свистом, хотя все прочие неприятности и невзгоды ему, жизнерадостному сорванцу, отгонять от себя подобным образом удавалось. Когда, например, корзины оттягивали руки чуть не до земли, или путь предстоял неблизкий, или погода выдавалась студеной, а одежда превращалась в лохмотья и живот сводило от голода, Джек насвистывал одну за другой веселые песенки, и жизнь как-то налаживалась. Но совсем не до песен сделалось Джеку, когда принес он Нэнни однажды букет первых одуванчиков, а она начала ощупывать цветы, после чего со смирением, так трогательно проступившим на лице, тихо произнесла:

– Мне их уже не разглядеть, Джек, но я ведь все равно знаю, какие они славные.

И яркий солнечный свет, заливавший комнату, померк для Джека, а губы его одеревенели. Такими не засвистишь.

– Зрение бедняжке, наверное, можно вернуть, – пропыхтела миссис Куинн, стирая что-то в корыте. – Но для этого нужно много денег, а откуда они возьмутся?

– Сколько? – спросил Джек.

– Долларов сто, не меньше. Кухарка доктора Уилкинсона рассказывала мне, как он проделал что-то с глазами одной леди и запросил за это целую тысячу.

Джек, тоскливо вздохнув, отправился наполнять водой ведра, но фамилию доктора запомнил и надежды помочь бедной Нэнни не оставлял. Ради этого он был готов выполнять любую работу, пусть день и ночь, но сколько же времени должно пройти, прежде чем у него наберется сто долларов?

Как ни кротко переносила Нэнни свою беду, миссис Куинн все чаще начала поговаривать, что слишком бедна, что содержать беспомощного ребенка ей не по силам и девочку лучше отправить в богадельню. Сердце Джека сжимала тревога, а на лице поселилась безмерная печаль. Счастье еще, что Нэнни этого не видела. Мальчугану-то было всего двенадцать, а ношу он на себя взвалил, какая и взрослому тяжела. Мысли о дорогом существе, обреченном из-за нехватки денег на вечную слепоту, не раз склоняли Джека к соблазну украсть необходимую сумму, и впервые его посетил гнев на тех, кому повезло больше. Разнося изысканные кушанья в большие дома и видя тамошний достаток, он невольно сетовал на несправедливость. И ведь действительно, у одних всего было в изобилии, а у других и самой малости не имелось. Дети из богатых домов, сытые, нарядные и ухоженные, играли в парках, раскатывали с родителями в экипажах, нежно любимые и не знающие забот, а бедная его Нэнни могла рассчитывать лишь на единственного друга, да и тот помочь ей не в силах. Думая так, Джек едва сдерживал слезы.

Однажды он набрался смелости и постучал в дверь знаменитого доктора, надеясь, что тот выслушает его и, может быть, сжалится. Но слуга не пустил мальчика дальше порога.

– Убирайся прочь! Доктору не до всяких там оборванцев, – произнес он грубо и захлопнул дверь перед носом Джека.

Вниз по ступенькам Джек шел, крепко сжав кулаки и по-взрослому себя успокаивая:

– Ладно. Уж как-нибудь я эти деньги добуду, и тогда им придется меня впустить.

И Джек их добыл, причем самым необычайным способом. Однако горькая память о том, как его погнали взашей, даже не выслушав, осталась с ним на всю жизнь. И с тех пор он не был склонен слишком строго судить людей за дурные поступки, на которые те решились в скверные времена, ибо и сам только чудом не поддался соблазну.