Лоскутный мешочек тетушки Джо. Страница 2
Неделю спустя развлечения этого места были мною исчерпаны, я заскучала и начала тосковать по дому. До сих пор полагаю, что меня быстро вернули бы в лоно семьи либо я сбежала бы туда самостоятельно еще до исхода второй недели своего гостевания, если бы не поддержка Кристи, который истинно по-мужски и по-братски спас меня в час моего позора.
Однажды, охваченная самыми добрыми чувствами и жгучей любовью к ближнему, но при этом не отдающая себе отчета в последствиях своих поступков, я собрала в амбаре детишек местных бедняков и от души накормила их пирогом и фигами, которые щедрой рукой почерпнула без разрешения из хозяйской кладовки. Хозяевам я собиралась все объяснить позже, однако была застигнута в ходе очередного набега на запасы провизии, которые не успели еще иссякнуть моими стараниями. Терпение матери семейства лопнуло. Меня отправили на чердак поразмыслить о своих грехах и малоприятной перспективе отсылки домой с репутацией самого ужасного ребенка, которого эти милые люди когда-либо видели.
И я, усевшись уныло в чердачном своем заточении на пыльный сундучок, принялась размышлять, до чего трудны и неблагодарны правильные поступки. Ведь сколько твердят нам со всех сторон, что помогать бедным, кормить их – первейший наш долг. Именно его я исполнила, но теперь за это наказана, превратилась в изгоя, навлекла позор на свою семью.
Положение мне представлялось отчаянным. Никто никогда отныне не станет любить такого плохого ребенка. «Если сюда вдруг сейчас явятся мыши и съедят меня прямо на этом самом месте, как злого епископа Гатонна из стихотворения Роберта Саути [2] , мои друзья лишь вздохнут с облегчением», – подумала я, но в столь ужасный для себя момент услышала вдруг, как мой Кристи внизу говорит: «Нет, Фанни, я не согласен с тобой. Намерения-то у нее были добрые».
А затем мой мальчик, полный сочувствия, поднялся меня утешать. Одного взгляда на горестное мое лицо ему оказалось достаточно. Опустившись в старое кресло, он усадил меня к себе на колено, крепко обнял, и молчаливое это участие значило для меня больше самых красноречивых слов. Добрые его руки, свидетельствуя о неослабевшей дружбе, вытягивали меня на поверхность из бездны отчаяния, а в глазах его я читала, что грех мой не так ужасен, чтобы его невозможно было простить.
До его появления я и слезинки не проронила, а тут зашлась от рыданий и льнула к нему, словно юнга, которого чудом спасли, сняв с обломков разбитого в шторм корабля. Никто из нас не вымолвил ни слова. Он просто крепко меня обнимал, позволяя выплакаться, пока я не уснула. Потому что, когда ливень слез иссяк, на меня снизошло умиротворение. И сумрачный старый чердак мне стал представляться чуть ли не райским убежищем, после того как мой мальчик пришел туда.
Долго ли длился мой сон, не знаю, но, должно быть, не меньше часа, и, пока я спала, добрый мой Кристи ни разу не шелохнулся. Он терпеливо ждал, чтобы пробуждение в сумерках не испугало меня, и я сразу увидела его с собой рядом. А потом бережно отвел меня вниз, тихую как мышка, и весь трудный вечер оставался рядом, оберегая от насмешек и суровых взглядов, пока не настало время отправиться спать. Кристи поднялся в спальню вместе со мной, пожелал мне спокойной ночи и заверил, что ничего из сегодняшнего происшествия не дойдет до моих родных. Гнет свалился с моей души. Помню, сколь пылко начала я его благодарить, заверив в итоге, что никогда этого не забуду.
И я действительно не забыла, хотя он давно уже умер, а у остальных свидетелей той моей давней проделки она наверняка уже стерлась из памяти. За прошедшие годы я не раз задумывалась, каким образом смог он тогда безошибочно нащупать самый короткий и верный путь к сердцу ребенка. Откуда нашлось в нем столько терпения, нежности и сочувствия? Ответа нет. Лишь образ Кристи вот уже тридцать лет по-прежнему для меня жив и ярок.
Сай был моим другом два летних сезона, на протяжении которых мы будоражили соседей захватывающими выходками, умудряясь лишь чудом остаться целыми и невредимыми. Никогда больше не попадался мне мальчишка, столь одержимый озорством и наделенный способностью, втягивая в переделки других, самому оставаться вне опасности. В этом он не знал себе равных.
«Ну, я же предупреждал тебя», – мог сказать он невозмутимо и назидательно, после того как я воплощала с его подачи очередную головокружительную идею.
«Спорим, тебе слабо́ это сделать», – подначивал Сай, осененный очередным замыслом.
Слова эти воспламеняли меня, как искра порох. Диву даюсь, как дружба с Саем не стоила мне потери конечностей, зрения, слуха, а также обоняния и осязания. Для всех свидетелей наших игр это представлялось подлинным чудом. Когда Сай подбил меня спрыгнуть с самой высокой балки в амбаре, домой я возвращалась на носилках с вывихнутыми лодыжками. Доказав, что мне не слабо́ натереть глаза едкими красными перчиками, я на какое-то время ослепла и вопила от адской боли, а Сай заботливо помог мне доковылять до дома. И это он, побожившись, что поросята умрут, если им не отрезать хвостики, уговорил меня держать по очереди каждого из тринадцати верещащих свинят, пока сам занимался варварской экзекуцией. Память о невинно-розовых хвостиках преследует меня до сих пор, вызывая по-иудейски стойкое отвращение к свинине.
Дружба наша длилась недолго, но, будучи в известной мере родственной мне душой, Сай достоин занять место в списке моих мальчиков. Он вырос в смуглого крупного мужчину, с честью прошел Гражданскую войну, а ныне трудится не покладая рук на собственной ферме. Когда мы с ним иногда встречаемся, все попытки держаться солидно, как и положено людям взрослым, разбиваются в прах о хитрый блеск его глаз. От моей серьезности не остается следа, и мы начинаем с хохотом вспоминать былые проделки.
Огастас… О, мой Огастас… Первый возлюбленный юных лет… Самый романтичный из всех моих мальчиков. Когда я повстречала его в пятнадцать лет, мне показалось, что это моя судьба. Поводом для нашего знакомства послужило состязание для грамотеев, устроенное в школе маленького городка, во время коего я, мало кому известная гостья из большого города, оказалась объектом пристального внимания. Изрядно смутившись и от смущения напустив на себя расслабленно-независимый вид, я устроилась в уголке класса, полагая, что в своей шляпке с красными лентами, завязанными бантом у подбородка, и выставленном на всеобщее обозрение кольце с сердоликом выгляжу на редкость элегантно. Вскоре из всей пестрой массы учениц и учеников, снующих поблизости, взгляд мой выхватил молодого человека «с большими синими глазами, благородным лбом и красивым прямым носом» – именно так впоследствии я описала его сестре. Изысканность и непринужденность манер выгодно отличали его от одноклассников. Выяснив вдобавок, что он сын местного священника, я решила, что не уроню своего достоинства и не нарушу приличий, если обращу на юношу свое благосклонное внимание.
Вообразите же «трепет, меня охвативший» (как выразилась бы Эвелин из романа мисс Фанни Бёрни «Вступление юной леди в мир»), когда он первым подошел ко мне и завел беседу, поначалу робко, а вскорости непринужденно, за коей последовало приглашение на завтрашний сбор черники. Кстати, то школьное испытание он выдержал лучше всех. Речь его отличалась точностью и изяществом. Он даже цитировал Байрона, очаровательно закатывая при этом глаза. И уж вовсе меня подкупило его намерение (после вопроса, кто подарил мне такое красивое кольцо) сопровождать меня до самого черничника.
О, какое это было блаженство – устроиться назавтра под деревом на вызолоченной солнцем пустоши, усеянной мальчиками и девочками, более или менее влюбленными, в обществе галантного Огастаса, который услужливо нагибал ко мне кустики, чтобы я милостиво отщипывала с них ягоды, пока мы вели изящную беседу. Я словно бы попала в буколический роман, чем наслаждалась безмерно. Смутная мысль, что этот милый Гас испытывает ко мне особые чувства, бродила в моей голове, не вызывая протеста, пусть даже я посмеивалась про себя и думала, не наподдать ли ему, когда он, рисуясь передо мной, фонтанировал латынью, а прощаясь возле моей калитки, вдруг с томным видом назвал мои каштановые локоны самыми прекрасными на свете.