Лоскутный мешочек тетушки Джо. Страница 16

«Из всех куриц, которые когда-либо высиживали птенцов, нет ни одной несчастнее меня», – сокрушалась бедная мадам Кудах и, увы, не преувеличивала, потому что на следующей же неделе несчастья ее усугубились.

Веснушка, самая красивая из всего выводка, отправилась с тетей Ракушкой на большое поле через дорогу пошуровать, как они это назвали, в траве. Веснушка поистине замечательно провела там время. Кузнечики как на подбор попадались живенькие и толстенькие, и тетя Ракушка пребывала в необычайно хорошем настроении. «Никогда не спасайся бегством. Опасность нужно встречать лицом к лицу и побеждать. Именно так поступают все достойные курицы и цыплята», – поучала она Веснушку, когда та с паническим писком кинулась наутек от жабы. Но едва высокопарное это напутствие вылетело из клюва тети Ракушки, как, вспугнутая тенью, упавшей на нее сверху, она подняла голову и с перепуганным кудахтаньем со всех ног кинулась прочь. А маленькая Веснушка, помня тетин совет и не сознавая опасности, осталась на месте. Между тем ястреб, нарезая круги, спускался все ниже и ниже, пока в метком броске не схватил когтями несчастную. «Но тетя же не велела мне спасаться бегством! Пи-пи! Что же теперь делать?» – уныло пропищала она, когда ястреб уже уносил ее.

То был еще один ужасный удар для миссис Кудах. Тетя Ракушка потом целый день не решалась показываться кому-либо на глаза. История-то быстро стала известна всем обитателям птичьего двора, и они дружно осудили наседку, у которой слово расходится с делом.

Пыж, второй сын миссис Кудах, уродился на горе тщеславным и мечтал перекукарекать всех петухов, обитавших поблизости и вдали. С утра до вечера он пыжился, изводя всех писклявыми и до смешного беспомощными потугами изобразить басовито-звонкий петушиный крик. Усаживался повыше и шею вытягивал так, что голова едва не отрывалась и горло надсаживалось от тщетных усилий.

«Эх… Вот бы взлететь на самую высокую балку в амбаре… Тут бы все и услышали самое лучшее в мире „кукареку“. Сразу узнали бы, какой я молодец» – так говорил этот глупыш, косясь на чердачное перекрытие, облюбованное старым петухом.

И каждый день все пыжился и пыжился, не оставляя попыток взлететь и прокукарекать на всю округу, пока и в самом деле не достиг вожделенного насеста. Как же он тут заважничал, как встопорщил перышки, презрительно оглядывая сородичей, сидевших внизу!

– Гляди: упадешь и расшибешься, – предупредила его сестрица Клякса.

– Закрой свой клюв, уродина! Обойдусь без твоих советов. Я готовлюсь прокукарекать и не позволю, чтобы какая-то глупая курица сбивала меня с настроя. Эй, вы, там, внизу! Замолчите! Слушайте лучше. Я сейчас заткну за пояс своего отца!

Цыплята перестали копошиться в соломе и пищать, уселись рядком и замерли в ожидании, пока Пыж устраивался поудобней на высоте, всем своим видом показывая, что вот-вот выдаст феноменальное «кукареку», но издал он только хриплый писк. Цыплята насмешливо запищали. Пыж разозлился, сердито кудахтнул, захлопал крыльями и повторил попытку.

Бедный недопетух! Он так резко вытянулся в стремлении превзойти отца, что, потеряв равновесие, сорвался с балки и грохнулся на твердый пол, что мгновенно положило конец его недолгой жизни.

Так вот миссис Кудах и осталась с тремя дочерьми, которых теперь не отпускала от себя ни на шаг, пока не допекла их вконец своим непрестанным тревожным квохтаньем. Пип и Пек были очень друг к другу привязаны и все делали вместе. Пип отличалась большим любопытством, а Пек – неутолимым аппетитом. Каждая дырка и каждый угол манили Пип заглянуть в них и тщательно изучить все, что там находилось, в то время как Пек съедала все, что отыскивала. Предаваясь чревоугодию, она не удосуживалась проглатывать камешки, которые необходимы курам для пищеварения, и ее часто потом изводили колики.

– Посидите спокойно, мои дорогие. Из курятника ни шага, – как-то предупредила дочерей миссис Кудах. – Я собираюсь снести яйцо, и мне будет некогда за вами приглядывать.

– Да, мам, – пропищали сестры, но стоило маме зарыться в сено, как они принялись бегать повсюду, наслаждаясь свободой.

Пип нашла узкий проход в отсеке с кормом. «Сперва осмотрюсь там и сама немного поем, а потом Пек позову. Вот она обрадуется!» – подумала любящая сестра, восторженно оглядывая пухлые мешки, полные лари и нагруженные короба.

Отведав всего понемногу, она уже приготовилась удалиться, но тут раздались шаги работника. Пип от испуга потеряла из виду щель, сквозь которую пробралась, и спряталась в открытом баке. Вошедший работник Сэм ее не заметил, зато заметил, что ларь с кормом открыт, и закрыл его тяжелой крышкой, чем обрек Пип на гибель. Долго никто не мог понять, куда она подевалась, пока несколько дней спустя ее случайно не обнаружили среди корма, бездыханную, с простертыми вверх, словно в мольбе о помощи, лапками.

Пек тоже подстерегла беда. В поисках вкусненького она забрела в овчарню, там обнаружила соль и наелась до отвала, не зная, насколько вреден курам этот продукт. Сытая и довольная, лакомясь по пути мошкарой, Пек вернулась как раз к тому времени, когда мама с громким «куд-кудах» вылезла из сена.

– Где Пип? – спросила она у Пек.

– Не знаю, мама, – развела крыльями та и вдруг закачалась, как пьяная. И глаза у нее закатились.

– Что такое с этим птенцом? – возопила в тревоге миссис Кудах.

– Припадок, мэм, – объявил доктор Дрейк, шествовавший вперевалку мимо.

– Ох, и что же мне теперь делать? – вскричала обезумевшая мамаша.

– Ничего, мэм. Это не лечится, – поставил диагноз доктор и отправился к сыну фермерши, у которого в горле застряла косточка.

А миссис Кудах осталось лишь всхлипывать, глядя, как ее дитя корчится на спине, в муках закатывает глаза, задыхается, потому что помочь Пек действительно было ничем нельзя.

Когда малышка навеки затихла, ее погребли под кустом смородины, накрыв могилку мокричником. Скорбящая родительница повязала на лапу черную ленточку, и траур ее продлился целый месяц.

Кляксе, последней из выводка, никакой траурной ленты не требовалось. Она и так была черной как ворон. По сей причине мать любила ее меньше остальных своих детей, белых, серых и желтых. Клякса вообще не привлекала к себе ничьего внимания. Однако теперь, когда она осталась единственным детищем миссис Кудах, той наконец сделалась ясно, какой это хороший и ласковый цыпленок.

Клякса стала для миссис Кудах большим утешением. Никуда не пыталась сбежать, неукоснительно слушалась, всегда была рядом, готовая спрятаться под материнское крыло или принести родительнице аппетитного жучка, когда той приходило желание съесть что-нибудь вкусненькое.

Так они и жили вдвоем очень счастливо почти до самого Дня благодарения, накануне которого ферму охватила гибельная напасть, жертвами коей пали многие индюшки, куры, утки и гуси, внезапно представшие взорам выживших родственников ощипанными, бледными и неподвижными, а затем унесенные туда, откуда птицы не возвращаются.

Клякса, разбуженная посреди ночи громким кудахтаньем, оглашавшим курятник, увидела со своего насеста огромную руку, скользнувшую по нижней перекладине. Миг – и миссис Кудах была схвачена. «Прощай! Прощай моя дорогая!» – прокричала она напоследок Кляксе.

И тете Ракушке, сколь мускулистой и жилистой та ни была, как яростно ни хрипела, сопротивляясь, не удалось избежать печальной участи. Многих еще кур и петухов сграбастала таинственная рука, оставив к утру в курятнике всего несколько птиц.

Клякса, чувствуя себя совершеннейшей сиротой, спрятала голову под крыло и замерла на много часов, поглощенная мыслями о своей тяжкой доле и мечтами о встрече с семьей в лучшем мире, где птицам ничто не угрожает. Мечта ее вскоре сбылась. Случилось это, когда с холодного серого неба полетели на землю первые снежинки. Выйдя во двор, Клякса увидела котенка. Он сидел под забором и жалобно мяукал.

– Что с тобой? – спросила у него добрая Клякса.

– Я потерялся и не могу найти дорогу назад. В красный фермерский дом за холмом. Ума не приложу, как теперь до него добраться.