Наладчик (СИ). Страница 4

Из воспоминаний прошлых лет всплыло одно небольшое знакомство и как раз этим знакомством я сейчас собрался воспользоваться.

Я свернул в неприметную подворотню у служебного входа, туда, где пахло сыростью и кошками. Там, прислонившись к исписанной мелом кирпичной стене, стоял щуплый парень в вельветовой куртке песочного цвета. На носу — темные очки-капли, челюсти ритмично перемалывают дефицитную жвачку. Фарцовщик Эдик-Америка. Местный воротила черного рынка, считающий себя акулой капитализма в море развитого социализма.

— Хэллоу, бой, — процедил Эдик с ужасающим искусственным акцентом, заметив меня. Он смерил взглядом мою синюю пэтеушную куртку и скривился. — Тебе чего, пионер? Если за струнами для гитары, то сегодня пусто. Жди пятницы. И башли готовь, фирма нынче кусается.

Я неспешно подошел вплотную, достал из кармана мятую пачку «Примы» и закурил, глядя на фарцовщика тяжелым, немигающим взглядом. Тем самым, которым в прошлой жизни смотрел на проворовавшихся прапорщиков-интендантов. Эдик перестал жевать. Под моими «рентгеновскими» лучами его вельветовая спесь начала стремительно испаряться.

— Эдуард, давай без этого бродвейского цирка, — спокойно, но с металлом в голосе произнес я, выпуская струю едкого дыма в его сторону. — Мне струны не нужны. Мне нужны специи. Настоящий черный перец горошком, может, тимьян или мускатный орех, если твои морячки с сухогрузов такое возят. И еще кое-что из парфюмерии. Французское. Маленький флакончик.

Эдик нервно сглотнул, снял очки и уставился на меня, как на говорящую собаку.

— Ты… ты чей вообще будешь, шкет? Какие специи? Какой мускатный орех? У меня только джинсы и диски! Ну, помада еще польская есть…

— Польскую оставь себе, — отрезал я. — Мне нужен нормальный товар. И со скидкой процентов в пятьдесят.

— Да ты белены объелся! — взвизгнул Эдик, забыв про акцент. — Пятьдесят⁈ Да ты откуда тут нарисовался, деревня⁈

Я усмехнулся, стряхивая пепел в лужу.

— И вовсе я не деревня. Кое-что понимаю в международной обстановке. Никсон во Вьетнаме увяз по самые уши. Инфляция в Штатах разгоняется. Студенты бунтуют, хиппари скоро Кентский университет на уши поставят, помяни мое слово. Там Национальная гвардия стрелять начнет, рынки рухнут. Так что сбрасывай товар, пока я добрый и готов платить твердым советским рублем.

Фарцовщик завис. Его челюсть отвисла, обнажив недожеванный мятный комок. Сколько он уже его жевал? Вроде бы даже косточки от малины виднелись. Неужели в варенье обмакивал и в морозилку засовывал?

Ух, как он пасть распахнул. Сразу видно настоящее удивление. Откуда восемнадцатилетний слесарь из ПТУ знает про инфляцию в США, Кентский университет и проблемы Никсона, в его голове категорически не укладывалось.

— Ты… ты из этих, что ли? Из конторских? — пролепетал он, бледнея. — Слышь, командир, я ж по-мелкому…

— Считай, что я из ОБХСС, но сегодня у меня выходной, — миролюбиво улыбнулся я. — Так что там с перцем и парфюмом?

Через пять минут я вышел из подворотни, бережно пряча во внутренний карман куртки увесистый пакетик с настоящим индийским черным перцем, щепотку шафрана и крошечный, изящный флакончик духов «Climat», на который ушла вся моя стипендия и половина Витькиных заначек на «Яву» (пришлось пообещать ему, что компенсирую обедами).

Оружие массового поражения было получено. Пора было штурмовать цитадель.

Я толкнул тяжелую стеклянную дверь «Универмага» и направился в рыбный отдел.

Там, среди белого кафеля и гудящих холодильных витрин, стояла она. Светочка. Молоденькая продавщица лет двадцати, с точеной фигуркой, которую не мог скрыть даже мешковатый белый халат, и смоляными волосами, выбивающимися из-под крахмального кокошника. Она взвешивала какой-то бабке мороженого хека, мило морща носик от рыбного запаха.

Я подошел к прилавку, оперся на него локтями и просто стал смотреть. Спокойно. Уверенно. С легкой, чуть ироничной полуулыбкой взрослого мужчины, который знает толк в женской красоте. Местные пэтеушники так не смотрели — они обычно краснели, гоготали и отпускали сальные шуточки. Мой же взгляд, отточенный десятилетиями, пробивал броню насквозь.

Светочка подняла глаза, встретилась со мной взглядом и… замерла. Краска медленно, но верно поползла по её нежным щекам, заливая шею. Она суетливо поправила волосы, уронила гирьку с весов, ойкнула и спрятала глаза.

— Девушка, а у вас русалки в отделе не продаются? — бархатным баритоном поинтересовался я. — А то одну я, кажется, уже нашел.

Светочка вспыхнула еще ярче, уголки её губ дрогнули в смущенной улыбке, но тут идиллию грубо прервали.

— А ну, не загораживай витрину, молодой человек! Ишь, Ромео выискался! Ступай к себе в училище, у нас кильки в томате сегодня нет, а на большее у тебя стипендии не хватит!

Из подсобки выплыла монументальная Зоя Михайловна. Заведующая отделом. Женщина-линкор. На голове у неё высилась грандиозная прическа-«хала», скрепленная лаком намертво, а веки освещали путь ярко-голубыми перламутровыми тенями. На груди, словно ордена, блестели пуговицы халата. Она была владычицей дефицита — красной икры, балыка и хороших консервов, которые простым смертным не доставались.

Она смерила меня презрительным взглядом, готовясь разразиться тирадой, но я не дал ей открыть рот. Я поднял палец вверх, призывая к тишине, и прислушался.

Из приоткрытой двери подсобки доносился неровный, надрывный гул, перемежающийся подозрительным металлическим щелканьем.

— Зоя Михайловна, — я сочувственно покачал головой, — а ведь ваш импортный красавец в подсобке… «Розенлев», финская сборка, если не ошибаюсь? Так вот, он сейчас у вас умрет страшной смертью.

Заведующая осеклась на полуслове. Её голубые тени поползли вверх, к бровям.

— Чего мелешь? Какой красавец? — настороженно спросила она, но голос уже дрогнул.

— Холодильник ваш. Компрессор работает на износ, реле щелкает вхолостую. Фреон, скорее всего, подтекает на стыке капиллярной трубки. Если не отключить через полчаса — сгорит обмотка. И прощай ваш драгоценный дефицит, потечет всё рыбными реками прямо в торговый зал. А финских запчастей в Союзе, сами знаете, днем с огнем не сыщешь.

Я говорил рублеными, профессиональными фразами, блефуя лишь отчасти (опыт починки полевых генераторов и старых рефрижераторов на базах снабжения давал о себе знать). Зоя Михайловна побледнела. Этот холодильник был её гордостью и главной тайной.

— Ты… ты откуда знаешь? Мастер из рембыттехники только завтра обещал прийти… — растерянно пробормотала она, озираясь.

— Мастера из рембыттехники вам его доломают, — я снисходительно улыбнулся, мягко оттесняя её от прохода и по-хозяйски направляясь в подсобку. — А я, Зоя Михайловна, человек технической интеллигенции. К тому же, не могу позволить, чтобы у женщины с такой безупречной, поистине королевской укладкой, болела голова из-за какой-то финской железки.

Зоя Михайловна нервно сглотнула, окончательно капитулируя перед моим напором и неожиданным комплиментом. Светочка за прилавком смотрела на меня огромными, восхищенными глазами.

Операция «Апрельские тезисы» переходила в активную фазу. Плацдарм был подготовлен, оставалось только закрепиться на позициях.

Глава 3

«Помещение луковиц в старые капроновые колготки — классический бабушкин метод. Обеспечивается идеальная вентиляция, предотвращающая гниение, лук не мнется и всегда под рукой. Способ абсолютно рабочий и гигиеничный»

Маленькие хитрости

Подсобка встретила меня полумраком, густым запахом сырости, картона и легким флером копченой рыбы, который в эпоху всеобщего дефицита порой ценился дороже французских духов. Полки от пола до потолка были забиты безликими деревянными ящиками и картонными коробками, но в самом центре, словно белый мраморный саркофаг, возвышался он. Финский холодильник «Розенлев». Чудо враждебной буржуазной техники, неведомыми путями занесенное в недра советской торговли.