Хозяин теней 8 (СИ). Страница 25

— Но смерть духа вызвала бурю. И та убила бы чужаков, если бы не матушка. Она вывела их.

— А что стало с камнем, тебе не показали?

— Его забрали с собой. Тогда матушка плохо понимала речь людей, но у неё хорошая память. И мне позволили заглянуть в неё. Матушка знала, что возвращаться домой нельзя. Смерть духа изменила мир, а мир расскажет шаманам, что случилось. И они не оставят всё так. Белых людей следовало наказать, оставить метели, чтобы холод и тьма выпили из них жизнь, тогда камень забрал бы силы и дух снова возродился бы. Но матушка была молода. И не хотела умирать. Она повела чужаков, тайными тропами. Она заговорила их следы. И укрыла запахи. Она спрятала их от волков и людей. И кормила по пути, потому что белые люди оказались на диво плохими охотниками. У них была сила, но не было ни глаз, ни ушей.

Мужики поклонились Шувалову и отступили, кроме старшего, который робко замер перед калиточкой.

— У матушки сил было немного. Но она смешала свою кровь с кровью Воротынцева и твоего отца. И спрятала их в своей тени. Это не совсем магия в нашем понимании. Там, на Севере, всё иначе. Надо будет записать, наверное. Или лучше съездить… Воротынцев знал язык. Малость, но этого хватило, чтобы объясняться. Он и начал учиться. И матушку учить. Он и клятву дал, беречь и защищать. И сам назвал сестрой. А слово…

Не всегда просто слово.

Про Громова как-то и спрашивать, честно говоря, не тянет. Чую, что очередное дерьмо. Мишка сам понял.

— На Севере другие обычаи. Порядки. Многое проще. Когда мужчине нравится женщина, а женщине мужчина, они просто ставят дом и начинают жить. И матушка думала, что наш отец, он возьмёт её в свой дом. Так было правильно. А он посоветовал Воротынцеву отдать матушку.

— Куда?

Мишка покачал головой.

— Этого она не поняла. Она учила язык, но ещё не так, чтобы понимать всё. Но поняла, что место — плохое.

Молчу.

Что тут скажешь.

— Воротынцев отказался. Он как раз понял, как ей показалось. И возмутился. Они тогда поссорились. Впервые и серьёзно. Матушка сказала, что и драка случилась. Воротынцев говорил про кровь и клятву, а… наш отец… — это Мишка с трудом произнёс. — Он говорил, что это всё глупости и нужно правильно выбирать. Потом они помирились.

И начали жить-поживать, добра наживать, только ребенка папаня всё одно не признал. И осадочек от этого, если я правильно понял характер Воротынцева, остался.

— А про камень она не говорила? Куда он подевался?

Потому что дружеские разборки — это одно, а вот камушек к нашим делам отношение имеет непосредственное.

— Говорила, — Мишка поглядел на меня с улыбкой. — Она его несла. И она его хранила. Сперва, конечно, и речи о том не было. Они считали камень сокровищем. Вот только…

И замолчал, зараза.

— Мишка, ну давай без театральщины, а?

Хмыкнул так и волосы потрепал. А я не стал выворачиваться. Мне не сложно поиграть в ребенка, а ему, глядишь, и спокойней.

— А как же интрига?

— Тут кругом одна сплошная интрига, — проворчал я. — Камушек оказался с подвохом?

— Первые несколько дней они просто шли, прорывались сквозь бурю, уходили от погони. Матушка показывала… это страшно было, на самом деле.

Он наблюдал за Шуваловым, что по-хозяйски — вот нельзя давать слабины при некромантах — расхаживал по двору, раздавая указания. А Пётр, сгорбившись, с видом препочтительнейшим, слушал да кивал.

— Снег. Холод. Ледяное крошево в воздухе. Ветер. А лёд, он как стекло. На них наша одежда, которая вроде бы и тёплая, но не такая, как на Севере. И неудобная. Лёд пробивается в шерстяные штаны, налипает на шарфах. И ложится поверху коркой. Через неё не получается дышать. А стоит приспустить шарф, и ветер сразу по лицу, наотмашь, этим вот ледяным крошевом. Шкуру сдирает.

Я поёжился.

И не от рассказа, просто глаза Мишкины вдруг заволокло синеватой пеленой, причём в весьма буквальном смысле слова.

— А ещё одежда становится тяжёлой. Ноги проваливаются. Снегоступов нет. И каждый шаг требует сил. А сил почти нет. И они хотят остановиться, но идти надо, потому что остановка — это смерть. Кровь остаётся мелкими мёрзлыми каплями, и вот уже дети леса чуют её. Их голоса где-то там…

— Миш… у тебя глаза светятся синим.

— Извини, — он закрыл глаза. — Матушка предупреждала, что с силой не всё так просто. Что освоиться надо. Это займёт время. А ещё мне придётся уехать. Потом. Вернуть камень. Найти и вернуть. В общем, они шли несколько дней. Честно говоря, не знаю, как вообще выбрались. Наверное, дар помог. Обычный человек не сдюжил бы, а дарники — живучие.

Вот даже не знаешь в нынешних обстоятельствах, радоваться тому или нет.

С одной стороны, не будь тут папаши, глядишь, и Громовы живы бы остались. С другой… тот, кто затеял эту игру, действовал вдолгую. И нашёл бы других исполнителей. А потому фиг его знает.

Как там? История не знает сослагательных наклонений?

Или склонений?

— Уже потом буря потихоньку улеглась. Следы занесло. Да и вышли они к побережью, где не было власти шамана. И там сделали первую остановку, — Мишкины глаза посветлели. Синева отступила, но вот… — Что не так?

— Да как тебе сказать… у тебя глаза изменились.

— Сильно страшно?

— Не особо, — откликнулся Метелька, стоявший рядышком. — У Савки прежде пожутчее было. А потом ничего, поправился.

Ну не сам, высшие силы сподобили, но это так, мысли про себя.

— Ободок радужки тёмный остался, а сами белые такие… ну белые. Чисто, — я попробовал описать. — Не как снег, но почти.

— У моего деда… того деда, который шаман, было прозвище — Белоглазый, — Мишка закрыл глаза и потрогал веки.

— Ну, значит, в него пошёл, — Метелька кивнул. — Так чего? Ну, с камнем?

— В тот вечер они впервые развели костёр. Матушка добыла зайца. И наевшись, они заговорили о камне. Воротынцев пытался выспрашивать матушку, но тогда все говорили плохо. А Громов… извини, не могу назвать его отцом. Претит.

— Да и я тоже. Что? Думаешь, он со мной как-то иначе, — я махнул на Тимоху, который что-то обсуждал с Шуваловым. И явно вопрос касался дома. — Или с ними? Мы для него тоже были материал для эксперимента, не более…

Причём странно, что чужих детей он пожалел. Совесть стала просыпаться?

Или с возрастом понимание приходить, что не всё в мире просто?

— Так вот, — Мишка явно не собирался продолжать рассуждения, — когда вытащили камень, развернули шкуры, в которых он лежал, то Воротынцев взял его в руки, но закричал и выронил. Камень опалил его. И тогда Громов попробовал. Но с тем же результатом. Более того, на коже проступили нарывы, а когда он попытался воздействовать силой, камень ответил. И Громов его отбросил с криком. Из ушей и носа у него пошла кровь. Тогда-то и выяснилось, что только матушка способна прикоснуться к камню без ущерба для себя. Они же могут держать, но и то лишь когда камень плотно завёрнут в ткань или шкуру.

— Погоди, но… — мысли в голове зашевелились. — Воротынцев был огненного дара, а папаня — охотник. Если бы камень содержал тёмную силу, то Воротынцев не смог бы его использовать, а вот Громов мог бы. А со светлой наоборот. Но ни один из них… и это не целительская, потому что та нейтральна, насколько помню.

— Более того, даже защищённый тканью, этот камень воздействовал. Сперва его нёс Громов. И воздействие, как я понимаю, было незаметно. Они спешили, уходили от погони, выживали. И слабость в таких условиях казалась нормальной. Однако потом Воротынцев восстанавливался. Сила прибывала, дар чувствовал себя неплохо, и сил прибавлялось даже в тех условиях. А вот Громов слабел и чем дальше, тем стремительней. Да и его попытка подчинить камень сказалась. На четвертый день пути после того происшествия у него пошла кровь носом. Её с трудом остановили. С камнем это не связали, скорее с переутомлением. Но дальше становилось хуже. Ещё через два дня на коже стали появляться язвы. Не сами по себе, но на месте любых, самых мелких ранок. Они разрастались, кожа чернела и стала отмирать.