Хозяин теней 8 (СИ). Страница 22

— Скрывал. Долго. Но потом сказал. Не хотел делиться. Для Охотников и только.

— А охотников среди Мастеров много?

— Не знаю. Я лишь с несколькими знакома. И то лиц не показывали. Рук не показывали. Когда меня приняли в Подмастерья. Торжественно. Зал. На мне белые одеяния. На подмастерьях — алые. Мастера в чёрном. Золотые маски под капюшонами. Жертва. Я принесла её своими руками. Я доказала кровью желание служить.

Чтоб их… всех их.

Культисты.

И тут… не знаю, одобрят меня или нет, но эту заразу надо выводить радикальнейшим образом. Чтоб и мысли ни у кого не осталось. Кстати, а Ворон как раз о жертвах и жертвоприношениях ни словом не обмолвился. Скрыл? Или не знал? Скорее второй вариант, потому что слишком уж он чистоплюй в некоторых вопросах.

— Моя задача была присматривать за Карпом Евстратовичем. Заглядывать в документы, если получится. Запоминать, что написано. Докладывать. Искать в гимназии тех, кто может присоединиться. Доставлять посылки.

— Какие?

— Адреса разные. Не помню. Уже не помню. Аптека была. На Никольской улице. Аптекарь с усами и баками. От него пахнет карамелью. Надо сказать, что я ищу трёхцветную карамель для тётушки, но денег не имею, а потому готова выполнить работу. Получала пакет. Относила. Не помню.

— Она не врёт, — сказала Мора. — Память связана и с душой в том числе.

Ладно.

Поищем этого усатого аптекаря. Хотя и сомневаюсь, что найдём. Ну да чем судьба не шутит.

— После того, как я стала Подмастерьем, меня допустили в лаборатории. Я мало умела, но слушала. Я хотела стать Мастером. Училась.

Её бы энергию да в мирных целях.

— Слышала. Была маленькая машина. Опытная. Проводили. Удачно. Но сложно и долго. И тоже большой расход энергии на запуск. Долго пытались построить большую. Больше машина. Больше мощность. Больше тварей. Больше состава. Проект сложный. Объединились. Споры.

Даже так.

И снова подтверждает, что кто-то там сверху руководит всею этой шоблой.

— Он, тот, кто твоей крови, не хотел понимать, что принцип применим к использованию в другой сфере. Это сказал наш мастер. Люди могут быть источником энергии для других людей. Нематериальная компонента дара при использовании носителя даёт концентрированный раствор…

Анечка запнулась и скукоженные пальцы её нервно дёрнулись, будто она пыталась кого-то ухватить.

— Не помню. Опять. Кто говорил? Кому? Не мне. Я была позже. Потом. Когда сделали прототип. Не большой. Маленькой. Но в нашем мире. Работающий. Успешный. И применяли. Но во время общей работы он узнал. Меня… — она наморщила лоб и всё лицо поползло, как будто вторая уродливая половина желала стереть остатки нормального облика. — Да. Помню. Меня привлекли, чтобы переписывать чертежи. У меня хороший почерк. Давали задание. Большой лист. Расчерчен. На маленькие. Нужно очень точно перенести рисунок. Долго. Медленно. Я работала. Говорила отцу, что нашла подработку, что учу детей. Работала. Я работала. Работала я.

Она запнулась, явно поняв, что потеряла нить мысли.

— Тихо. Про меня забывали. Я так думаю. И он пришёл. Однажды. Ругаться начал. Сказал, что не для того строил, чтобы люди убивали людей. Что машина — для освоения того, другого мира. А ему сказали, что потенциал у неё гораздо выше.

И шире.

И больше. И вообще, нечего себя ограничивать какими-то там тварями кромешными, когда тут, в мире, людей тьма тьмущая неосвоенная.

— И что его вариант рунного рисунка улучшает стабильность. Что она позволит покончить с примитивными жертвоприношениями.

Заменив из на высоконаучный процесс переработки людей в жижу?

— Это та самая компонента, которая требовалась для качественного прорыва. И новый рецепт, наконец, избавится от негативных побочных эффектов. Но я не поняла, о каком прорыве идёт речь.

Уж не о том ли, который связан с эликсирами сложной нумерации? Или о другом, где твари и люди сошлись в одной точке?

Или о третьем? С машинами и подвалами, и похищенными дарниками? Только Анечка умерла давно, раньше, чем Одоецкая попала в тот подвал. И значит, прорыва не случилась. И очередной рецепт сохранил свою побочку.

— Он сказал, что это опасно. Что всему есть предел.

Ага, спохватился, нечего сказать.

— Потом они ушли. И я не поняла, чем всё закончилось.

Полагаю, что ничем, если строить ту штуку всё же начали.

— Когда ты увидела его снова?

— Уже там. За решеткой. Я должна была наблюдать за отцом. Направлять его. И подать знак, если что-то пойдёт не так. Он дарник и очень сильный. Его ограничивали. Но ограничители снимали. Нужно было сделать так, чтобы он работал. Чтобы старался. Ничего не испортил. Мне было обещано, что его отпустят. И брата тоже.

Ну да, таким обещаниям ведь можно верить.

Ладно, это я так, ворчу.

— Я узнала его. Того. Под маской. Пусть и не сразу. Ванечку сразу. А его — нет. Но потом — да. Там нечем заняться. Приносили книги. Вещи. Разное. Но всё равно заняться нечем. А он постоянно с отцом был. Он руководил. Показывал. Пластин много, монтировать нужно в определённом порядке. Я как-то попросила посмотреть, сказала, что не хочу оставаться без отца. Мне разрешили. Но ничего интересного. Только отец всё… разговоры такие. О душе. О Боге. О том, что всё это не останется без последствий. И чтобы нас отпустил. Он был хорошим отцом.

А вот она — не самой лучшей дочерью, что тоже не такая и редкость.

— Я взялась помогать. Простое что-то. Держать пластины. Раскладывать их. Тишка тоже. Сказала, что втроём справимся быстрее. И отцу спокойней, когда мы рядом. Что убежать не убежим. Здесь бежать некуда.

Чистая правда.

— И сперва за нами смотрели тщательно. Потом привыкли. Тот, который придумал, он стал прислушиваться к отцу. Спрашивать совета, когда стыковка не шла, сам что-то показывал. И я видела, как они обмениваются взглядами, как он смотрит на нас. И видела, что ему не нравится происходящее.

Ну, стало быть, при всём своём сволочизме папенька остатки человечности не утратил? Или как это понять-то?

— Потом они начали шептаться. С отцом. Не часто. Раз слово или два… и понятно, что не о деле.

— И ты выдала?

— Я знала, что за ним наблюдают. Что его считают ненадёжным. Он и был нужен, чтобы завершить монтаж, запустить установку. Ванечка сказал, что он… он уже приговорён. Вопрос времени.

И снова не удивляет.

Подобная игра требует постоянной смены фигур.

— Я испугалась, что если отец послушает, если решится, то он и Тишка тоже погибнут.

— А ты?

— Я верила, что нужна.

Была.

В этом всё. Она была нужна, чтобы подобраться к отцу, контролировать его, чтобы испытать новый состав, но и только. И да, того, кто убрал девчонку, я понимал прекрасно. К чему оставлять потенциальную проблему? Вдруг бы в ней потом совесть проснулась? Или горячая любовь к погибшим родственникам? То-то и оно. Их приговорили с самого начала, и Глыба это понимал. А вот Анечка…

Заблуждалась? Скорее уж верила в собственную важность и исключительность.

— Хорошо. Потом что?

— Потом. Я присматривала. И папеньке говорила, что не верю этому. Что никому нельзя верить. А он успокаивал. Он думал, что мне страшно. Но стал разговаривать больше. Чаще. С тем. С другим. Меня и Тишку перестали выпускать. Отец сказал, что помощь не нужна, что всё установлено, осталось лишь сгладить стыки и проверить течение потоков. Тонкая работа. Калибровка. И займёт она несколько недель. Но это не правда. Они калибровали по мере выкладки. Я всё-таки давно с папой, знаю, как он работает. И да, доводка нужна, но точно не такая долгая. Он никогда не укладывал третий слой, не уравновесив первые два идеально.

И она всё же решилась взглянуть на меня. А я удержался, чтобы не отшатнуться. Глаз у неё один, второй почти потерялся, но и тот, который есть, пугает. Он чёрен, будто сама бездна смотрит.

— Ты сказала своему…

— Ванечке? Да. Я сказала. Я ошиблась. Я думала, он любит меня.