Хозяин теней 8 (СИ). Страница 1

Громов. Хозяин теней. 8

Глава 1

Глава 1

Московская купеческая управа приступила к сооружению на Щипке обширной богадельни на 300 человек. Работы ведутся с таким расчетом, чтобы к осени все здания были готовы вчерне. Богадельня устраивается на средства завещанные П. М. Третьяковым в сумме свыше 1 000 000 ₽ По смете постройка зданий обойдется в 315 000 ₽

«Русь»

Дом, милый дом.

Ладно, не скажу, что милый и что сильно скучал. Но соседке, которая тотчас высунулась из-за забора, я помахал рукой. Тётка, правда, моментально скрылась, сделав вид, что её тут нет.

И думать не хочется, какие сплетни полетят по округе.

Тимоха выбрался следом.

Огляделся этак, с интересом и спросил:

— Значит, ты жил тут?

— Жил, — согласился я. — Но на подробности не рассчитывай. Я мало что помню. Так, отдельными кусками.

Тимоха толкнул калитку.

Надо же, не скрипит.

И двор обкосили.

Дверь поправили. Теперь на ней висел солидного вида замок, который Тимоха потрогал исключительно из интереса. А ещё, подозреваю, убеждаясь, что дверь эта, и замок, и вообще всё-то вокруг ему не мерещится.

Две недели.

Много это?

Мало?

Несколько дней в госпитале. И слёзы Татьяны, которые мне почему-то не хочется видеть, и я отворачиваюсь, пусть и понимаю, что плачет она от радости.

И Тимоху обнимает, не способная отпустить.

А он хмурится так, серьёзно, явно растерянный, потому что есть, от чего растеряться. И потом разговор. Долгий-долгий. Подробный. Тяжёлый. Ощущение грозы.

Буча, которая выбирается, чтобы улечься у ног. У неё снова длинное змееобразное тело и глаза навыкате, а что пока размер в четверть от себя-прошлой, так это мелочи.

Всё мелочи.

Кроме слов. Кроме рассказа, за которым скрываются потерянные дни и люди.

Вздох.

И стиснутые челюсти. Молчание. Тимохе тяжело принять, что деда больше нет. И Варфоломей ему был близок. И все-то, погибшие в поместье. Это я не знал ни имён, ни лиц, а для Тимохи — они утрата. Как и само поместье, бывшее домом. И видно, как Тимоха сжимает кулаки и разжимает. А Татьяна просто прижимается к нему, обхватывая огромную его руку своими. Он же, разворачивая её ладонь, водит пальцем по коже, которая всё равно не такая, какой должна быть.

И Татьяна смущается от этого внимания.

— Это уже пустяки, просто следы. Николай говорит, что со временем и они исчезнут, главное, я снова их чувствую, — она перебирает пальцами, быстро-быстро, будто играя на невидимой арфе. — Видишь?

— Вижу, — прозвучало это донельзя мрачно.

А я…

Я продолжал говорить.

Я никогда столько не говорил, как в ту ночь. И потому во рту то и дело пересыхало. Тогда Татьяна подхватывала рассказ. И снова, утомившись, отдавала мне. А Тимоха всё слушал и слушал.

И только ближе к полуночи мы замолчали.

— Вот… стало быть… как… я только и запомнил, что свет. Ещё подумал, что… дерьмо. Нельзя было Воротынцевым верить.

— Ну, теперь Воротынцевы в такой же заднице, как и Громовы, — сказал я. — Или почти такой же…

Потому что, пусть следствие и не завершено, но гадать нечего, кого на роль козлов отпущения определят. И кому придётся выплачивать компенсации, если не людям, то городу и Государю.

— А этот, значит, наш. Чтоб… ну, отец… — Тимоха качнул головой. — Это ж мало до греха не хватило… и дед не знал. Он бы не допустил и разговора про помолвку, не то, чтобы подписывать что-то…

Ну да, верю.

Никто не знал.

— И ребенка… Громовы своих не отдают. Нашёл бы способ. А отец промолчал. И все промолчали. И… дерьмо, — он снова повторил это слово, вцепился в волосы и замер. Сидел так несколько минут, а мы с Татьяной ждали, когда Тимоха снова заговорит. И он распрямился. — Мне бы тоже познакомится… с братцем.

— Тим, тебе бы сперва с целителем познакомиться.

— И с ним тоже, раз уж ты за него замуж собралась.

Татьяна замерла, вдруг осознав, что помолвка может быть и разорвана. Что теперь всё изменилось, и пусть она любит брата, но у него могут быть собственные на неё планы.

— Если человек хороший, то… целитель — это сила, — Тимоха тоже ощутил эту настороженность. И сомнения. И понял всё правильно.

— Хороший. Просто замечательный.

— Вот и славно. Мне эти женихи по предварительному сговору никогда не нравились, — Тимоха поднялся. — И вообще… надо бы тогда, не знаю, собрать всех… кто остался. И Михаила тоже.

— Вы с ним похожи, — Татьяна поддержала его под руку. — Не перенапрягайся, тебе пока нельзя. Ты пролежал вон сколько дней. Тело не готово двигаться.

— Тише, — Тимоха обнял сестру. — Теперь всё будет хорошо.

И чтоб вас всех, мне захотелось поверить.

С Мишкой они на следующий день встретились.

Тут уж обошлось без слёз.

И объятий тоже.

Взаимная настороженность. И Татьяны тоже, причём, не понять, за кого из них она больше волнуется. Тимоха выше. Здоровее. И тень его больше. А Мишкина, только выглянула и сразу нырнула к нему под пиджак. Только огромные глазища из-под полы поблескивали.

— Выходит… брат? — осторожно спросил Тимоха.

— Я ни на что не претендую, — Мишка не спешил подходит.

— Ну и дурак.

— Сам ты дурак.

— Что было, то было, — Тимоха обладал не только спокойствием, но и чувством юмора. — Я тебя помню.

— Помнишь?

— Смутно. Ты мне пряники покупал. И петушка. Такого. Оранжевого. И хвост золотой.

Сусальный.

Надо же, я тоже помню этого петушка, который оказался настолько красив, что Тимоха долго не решался его попробовать. Он выставлял руку, крутил, разглядывал и трогал покрытый сусальным золотом хвост, причмокивая губами.

И вспоминать об этом было больно.

— Спасибо.

— Как-то… не за что, — смутился Мишка.

— А ты всё помнишь? — поинтересовался я.

— Нет. Точнее временами. Отдельные картинки. Ощущение такое, мёртвого сна. Знаете, когда тело цепенеет и ты в нём точно заперт. Рвёшься, кричишь, а в итоге не получается даже пальцем пошевелить. А потом всё гаснет. И только темнота остаётся. Не страшно, нет. Спокойно даже. Михаил, стало быть. Я рад, что ты есть.

Это было сказано спокойно и с достоинством.

— Громовых и так почти не осталось, так что дело твоё, но не спеши отказываться от родства.

— Имя…

— Имя — дело третье. Тут уж как сам пожелаешь.

Тогда они тоже долго говорили.

В принципе, оно и понятно.

Потом столь же долгий разговор состоялся сперва с Николя, а потом и с Карпом Евстратовичем, которого возвращение Тимофея обрадовало едва ли не больше, чем нас с Татьяной. Заглянул и Еремей, но исключительно поздороваться и меня забрать. Ну да, раз хожу, в сон не сваливаюсь и вообще с виду здоров, то больничный закрывается. Стало быть, здравствуйте, гимназия и любимая латынь…

— Учись, — сказал Тимоха строго. — И давай, без глупостей.

Напутствовал, стало быть.

И сразу дал понять, кто тут теперь старший. Странные, по правде говоря, ощущения, и даже какая-то ревность, что ли? Обида? Нет. Скорее такое вот недовольство, вполне объяснимое, человеческое. Я столько времени был сам. И не пропал. И никому не дал пропасть. И вообще, я самостоятельный, а тут вот берут и командуют.

С другой стороны, глядишь и вправду будет легче.

Силу у меня никто не отбирал.

Теней тоже. Верю, что эта спячка когда-нибудь да завершится.

А в остальном… я один со всем не справлюсь. Мелькнула, конечно, мыслишка отложить учёбу, раз уж Ворон улетел, но… оставался ведь и тот, кто его сюда пристроил.

И выставка эта.

И ребята, опять же… да и в целом, чую, всем дел хватит.

— Савка! — Метелька ждал у входа во флигель, прячась в тени. И ко мне бросился, и ткнул кулаком в бок. — Вот ты… з-зараза!