Первый свет (ЛП). Страница 57

— Я взорву! Я взорву! Не трогайте меня! Я взорву!

Так какого же хрена он этого не делает?

Всё стихает.

Я снова открываю глаза и вижу Блу Паркера с пистолетом, прижатым к его челюсти.

— А теперь, — говорит Кендрик голосом настолько низким, что у меня, кажется, перепонки начинают вибрировать, — мы оба знаем, что на самом деле ты не хотел убивать десятки тысяч людей вчера. Уверен, это была даже не твоя идея. И я знаю, что ты не хочешь прибавлять к счету еще тысячи трупов, потому что за это ты попадешь в ад на веки вечные, и после того, как Дьявол сдерет с тебя кожу, он будет иметь тебя, пока ты будешь лежать на раскаленных углях.

Кендрик говорит даже не со мной, но я начинаю потеть. Когда полковник угрожает, в это нетрудно поверить. Блу Паркер верит. Он начинает плакать.

— Дай мне код отключения, — говорит Кендрик.

— Он на флешке, — отвечает Паркер сорванным голосом. — Там подписано.

Джейни забирает планшет у Паркера. Экран черный, заблокирован паролем.

— Четыре, три, два, один, — дрожащим голосом говорит ей Паркер.

— И потом «бум»? — спрашивает она его.

— Нет! Клянусь.

Кендрик смотрит через ее плечо, пока она вводит цифры. На экране расцветает список файлов. Всё здесь, в алфавитном порядке:

Чикаго_запуск

Чикаго_отключение

Нью-Йорк_запуск

Нью-Йорк_отключение

— Сначала Нью-Йорк, — говорю я.

— Давай, Васкес, — говорит полковник. — Нью-Йорк. Порадуй лейтенанта.

А вдруг не сработает? А вдруг Нью-Йорк взорвется первым? Я зажмуриваюсь, пока Джейни запускает программу отключения.

— Дельфи, отвечай.

— Пока нет данных.

Тикают секунды. Затем Дельфи обращается ко всем по общему каналу:

— Устройство в Нью-Йорке обезврежено.

Крики радости эхом разносятся по лестнице, а затем доносятся слабые возгласы ликования снизу.

Следом грациозные пальцы Джейни освобождают Чикаго, и когда приходит подтверждение оттуда, она уничтожает заразу в Фениксе, Атланте и Денвере.

Всё кончено, да? Мы раздавили ТИА.

Я хочу в это верить, но что-то слышу. Слышу реактивные двигатели снаружи.

Звук в точности как в Африке: яростный рев моторов на грани слышимости. Но они меня не пугают, потому что я знаю — это наши. И я хочу их увидеть. Я хочу выйти наружу, постоять под звездами и знать, что мир не погиб. Это потребность. Руки начинают дрожать, так сильно я этого хочу. Отключившись от канала, я кричу вниз по лестнице Флинн:

— Всем подняться на один пролет. Передай по цепочке, не по связи.

— Сэр? — недоверчиво откликается Флинн.

— Без связи, — повторяю я. — Не засоряй эфир. Я просто выйду наружу.

Она передает приказ вниз. Слышу, как его повторяет Накаока. Пока Флинн топает вверх по лестнице, я оставляю свой пост и иду к выходу.

Самолеты уже совсем близко. Я их не вижу, но их рев нарастает с невероятной скоростью, когда они заходят с запада: низко, быстро и темно. Шлем фильтрует шум двигателей, но он всё равно вибрирует в моих костях и сотрясает мир. На секунду мне кажется, что я слышу, как Дельфи орет на меня, но это наверняка воображение... так иногда в белом шуме слышатся голоса.

На востоке вспыхивает свет. Ярко-белый. Это не солнце. Это ракета — огромная многоступенчатая ракета, аномально высокая колонна пламени, взлетающая из ниоткуда. До нее должно быть миль десять, не меньше, но сияние ее первой ступени прогоняет ночь прочь.

«Ванда-Шеридан» не только делает спутники; компания сама их запускает.

Ракета уходит вертикально вверх. Я не могу определить, как высоко.

Истребители пролетают мимо моей позиции. Я вижу сияние их форсажных камер, когда звуковой удар обрушивается на землю. А затем они выпускают две ракеты, пылающие шлейфы которых обгоняют истребители и уходят по дуге вверх на перехват цели — ракета начала медленный разворот на север.

Ракеты преследуют ее, но это безнадежно. Им ее не догнать.

Затем система наведения ракеты дает сбой. Думаю, истребители как-то мешают ее навигации. Она переворачивается носом вниз и взрывается.

На кратчайшее мгновение я вижу огненный шар, но не могу по-настоящему его осознать. Это словно Бог или семя новой расцветающей Вселенной — что-то такое, что просто не предназначено для человеческих глаз. Ужас отключает высшие функции мозга, и инстинкты берут верх. Мои глаза закрываются. Я резко отпрядываю назад, ныряя в спасительную тьму Уровня 1. Приземляюсь на предплечья. Стойки моей «мертвой сестры» принимают на себя первый удар, затем грудь врезается в бетон, а следом — визор. Боль прошибает затылок, черная, безвидная боль... нигде нет света. Я ничего не вижу, даже в режиме ночного видения, но мне и не нужно видеть. Я знаю, где лестница. Флинн всего в одном пролете ниже. Накаока под ней, потом Хоанг и Февелла.

Почему я не слышу их по общему каналу? Почему не горит ни одна иконка? Я не вижу никакой информации — ни на визоре, ни в моем гребаном оверлее.

К черту всё. Я просто кричу:

— Флинн, вниз! Спускайтесь! Спускайтесь! Спускайтесь!

Я и сам пытаюсь последовать своему совету, но «мертвая сестра» не шевелится. Ее суставы заклинило, и внезапно всё повторяется, как в Африке: я застрял в сломанном снаряжении.

Ударная волна настигает меня.

Рев белого шума врывается в мозг, бетонный пол содрогается, раздается раздирающий скрежет — словно рушится стальной мир, и осколки этого мира градом сыплются мне на спину и бьются о шлем.

Мне нужно добраться до лестницы. Я отчаянно хочу туда попасть. Я вкладываю всю силу в правую руку, сражаясь с заклинившим локтевым суставом экзоскелета, заставляя его согнуться, пока не дотягиваюсь до крепления на левой руке. Я срываю его, хватаюсь за следующее. Левая рука свободна, а дальше уже легко расстегнуть все остальные ремни и выкатиться из снаряжения, оставив в нем рюкзак.

Но мои робоноги работают не лучше «мертвой сестры». От них нет никакого толка. Никакой обратной связи.

Плевать.

Я тащу себя по полу на руках. Я ничего не вижу, но мне нужна эта лестница.

К тому времени, как я доползаю до нее, снаружи становится тише. Я чувствую вкус пыли в воздухе. Хватаюсь за дверную раму и подтягиваюсь, принимая сидячее положение. Мои робоноги — мертвый груз, в оверлее по-прежнему ни признака жизни. В общем канале тишина, а экран визора мертв, мертв, мертв. Я должен был бы видеть сквозь него, если вся электроника сгорела, но я не вижу. И почти ничего не слышу. Аудиодатчики не работают.

И тогда я нарушаю главную заповедь полевых операций — я снимаю шлем.

Я всё еще ничего не вижу, но теперь слышу протяжный южный говор Рэнсома:

— Площадка 5, лестница свободна.

Слышу тяжелый топот по меньшей мере двух экзоскелетов, поднимающихся по ступеням.

— Площадка 6, лестница свободна.

— Вам не стоит сюда подниматься!

Я пытаюсь это крикнуть, но мой голос настолько осип, что слова выходят хриплым рычанием, отдающимся от бетона.

— Снаружи только что рванула ебаная ядерная бомба.

— Шелли?! — орет Рэнсом так громко, что, клянусь, еще пара кусков потолка отрывается и падает на пол.

Игнорируя мой совет, он взбегает по лестнице. Он не один. Наконец я вижу мерцание света, сине-белое, как луч светодиодного фонарика, но свет разбит на сотни осколков, словно сияющие куски стекла.

— Черт подери, Шелли! — Это Кендрик, и он в ярости. — Какого хрена у тебя шлем не на голове? Почему ты не в канале? Где, мать твою, твое снаряжение?

Я не могу оторвать взгляда от этих осколков света. Никогда раньше не видел ничего подобного.

— Что это за свет такой странный?

— Что?

— Как вы вообще видите, куда идете, когда свет так раздроблен и рассеян?

Я слышу слабый вздох суставов его «мертвой сестры». По звуку понимаю, что он прямо передо мной, но всё, что я вижу — это безумное сияние, зазубрины и грани.

— Как будто смотришь глазами мухи.

Затем свет вонзается мне прямо в мозг, словно раскаленная игла. Глаза зажмуриваются от агонии, голова дергается назад, ударяясь о дверную раму.