Жуков. Время наступать (СИ). Страница 32

— Хорошо. Авиация?

— Копец поднял разведчиков на рассвете. Немецкие аэродромы прикрыты, но наши готовы к удару. Первая волна — в пять ноль ноль, как и планировали.

— Хорошо. Начинаем по плану.

— Есть.

Я положил трубку и посмотрел на часы. До начала артподготовки оставалось двадцать минут. Можно было еще чайку испить. Беспокоить хозяина я не стал. Кивнул Сироткину. Тот налил мне горячего из термоса. Опорожнив пару стаканчиков, я сказал командарму.

— Петр Михайлович, пойдемте к наблюдателям. Хочу взглянуть на поле боя.

Мы вышли из блиндажа. Розовеющий восток разгонял ночную мглу. Ветер тянул с запада, донося запах гари, сырости и еще чего-то горьковатого. Неужто у фрицовских поваров пригорела каша?

Наблюдательный пункт был оборудован в ста метрах от блиндажа, на возвышенности, откуда открывался вид на немецкие позиции. Землянка, прикрытая бревнами и дерном, с узкой щелью для наблюдения. Я подошел к стереотрубе, навел на запад.

В сером предрассветном свете угадывались линии немецких траншей, колючая проволока, редкие доты. Там, за ними, стояли танки Гёпнера. Там ждали приказа немецкие дивизии. Они не знали, что через несколько минут на них обрушится вся мощь Западного фронта.

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Филатов, осмотрев на часы. — Разрешите артиллеристам дать команду приготовиться?

— Давайте.

Командующий 13-й армией подошел к полевому телефону. Я снова прильнул к стереотрубе. Стрелки часов ползли к пяти. В 4:55 над головой загудели моторы. Наши бомбардировщики шли на запад ровными рядами, тяжело, неотвратимо.

— Пошли, родимые, — сказал я.

В 5:00 небо над немецкими позициями взорвалось огнем. Первые бомбы легли на передний край, потом на вторую линию, на артиллерийские позиции, на штабы. Земля заходила ходуном.

Я смотрел в стереотрубу, как взлетают в воздух бревна перекрытий, как мечутся фигурки в серо-зеленых мундирах. Вот вам и завтрак, фрицы, нахлебаетесь вы сегодня русского свинцового гороха.

— Артиллерия, по позициям немецко-фашистских захватчиков беглым огонь! — скомандовал Филатов в трубку.

Ударили наши пушки. Сотни стволов — от дивизионных пушек до тяжелых гаубиц — обрушили огонь на немецкие позиции. Били прицельно, по квадратам, которые разведка изучала ни один день. Лупили так, что земля дрожала под ногами.

Я смотрел, не отрываясь. В дыму и пламени угадывались разрывы, вспышки, столбы земли. Немецкие траншеи перестали существовать. Доты превращались в воронки. Артиллерийские батареи замолкали одна за другой.

— Что Фекленко? — спросил я.

— Ждет сигнала, — ответил начальник штаба 13-й армии. — Как только замолкнут наши орудия — начнет атаку.

Я кивнул. Артподготовка длилась сорок минут. Это были сорок минут ада, который мы обрушили на головы немцев. За это время они могли потерять все, артиллерию, связь, управление. Если мы хорошо организовали артподготовку.

В 5:40 пушки замолчали. Тишина наступила внезапно, оглушительно. Только ветер шуршал листвой, где-то далеко потрескивало горящее дерево, да изредка погромыхивало там, где еще рвались снаряды на вражеских складах.

— Сигнал! — крикнул Филатов.

В небо взмыли три красные ракеты. И в ту же секунду земля снова дрогнула, но теперь это были танки, которые двинулись на прорыв. Это 19-й мехкорпус пошел вперед. Тридцатьчетверки, КВ, легкие БТ — десятки машин вырвались из леса.

На ходу они разворачиваясь в боевую линию. За ними, пригибаясь, бежала пехота. Они шли через нейтральную полосу, через минные поля, где саперы уже проделали проходы, под прикрытием дыма и пыли — к немецким траншеям.

Я смотрел в стереотрубу, как наши танки врезаются в немецкую оборону. Первая линия пала сразу — там некому было стрелять. Вторая — продержалась минут десять, пока танки не обошли ее с флангов. Третья — пыталась организовать сопротивление, но наши зашли ей в тыл.

— Фекленко докладывает, что фронт прорван. — доложил командующий 13-й армией.

— Передайте, чтобы не останавливались, развивали успех. И сообщите Лукину, пусть вводит свою армию в прорыв.

— Есть!

Я опустил бинокль. На запад, насколько хватало глаз, тянулись дымные шлейфы от горящих немецких машин. Наши танки уходили в глубину обороны, на соединение с другими армиями, выдавливающими фрицев с занятых ими позиций.

— Товарищ командующий, — сказал протянул трубку. — Штаб фронта.

Я взял трубку:

— Слушаю.

— Георгий Константинович, — голос Маландина звучал взволнованно, но сдержанно. — Лукин ввел 16-ю армию в прорыв. Голубев и Кузнецов вышли из лесов и бьют по тылам Клейста. Коробков отвлекает его основные силы на Березине. Копец докладывает, что авиация противника подавлена, господство в воздухе наше. В Минске уже почувствовали. Полковник Миронов передал, что готовы ударить в тыл немцам на любом участке.

— Хорошо, — сказал я. — Передайте Мехлису, пусть отдаст приказ на ввод десантников Жадова и ополченцев Пронина в город, при поддержке Миронова, коль уж гарнизон с подпольщиками рвутся в бой.

Штаб 3-й танковой группы, севернее Минска. 11 августа 1941 года.

Генерал-полковник Герман Гот стоял у карты, вцепившись пальцами в край стола. Его штабной автобус, замаскированный в лесу, ходил ходуном от разрывов, которые обрушились на позиции его дивизий сорок минут назад.

Сначала авиация. Русские самолеты — жалящий рой машин — накрыли его аэродромы, артиллерийские позиции, штабы. Потом в дело вступила артиллерия. Били из стволов, которые, по всем данным, должны были быть пусты. У русских не могло быть столько снарядов.

— Господин генерал-полковник, — обратился к нему начальник штаба, полковник фон дер Хейде. — Из 20-й танковой дивизии успели сообщить, что ее позиции на восточном фланге прорваны. Русские танки в глубине нашей обороны. Связь с дивизией прервана.

Гот не ответил. Он смотрел на карту, где еще вчера все было стабильно. Жуков сидел в обороне, его армии были обескровлены, резервы исчерпаны. Так докладывала разведка. Так считали в Берлине. А сегодня утром русские ударили, черт бы их побрал.

— 12-я танковая? — спросил он, не поднимая глаз.

— Их оборона тоже прорвана. Командир дивизии просит разрешения на отход.

— На отход? — не поверил своим ушам генерал-полковник. — Куда они собираются отходить? Если мы отойдем, Минск останется без прикрытия с севера. А если Минск падет…

Он не договорил. Минск. Город, который они не могли взять уже месяц, висевший у них на шее, как гиря. И теперь, когда русские ударили с востока, этот город мог стать ловушкой. Да почему — мог, уже стал.

— Связь с Клейстом? — спросил Гот.

— Прервана. По последним данным, русские вышли из Пинских лесов и бьют по его тылам. Он тоже атакован — на Березине, с фронта и с тыла.

Генерал-полковник выпрямился, подошел к окну. Там, на востоке, полыхало зарево. Горели его танки. Горели склады, машины, леса. Русские не просто атаковали — они прорывали оборону по всему фронту. И у него не было резервов, чтобы заткнуть дыру.

— Фон дер Хейде, — сказал он тихо. — Свяжитесь с Гёпнером. Спросите, что у него. И с Клейстом. Мне нужно знать, есть ли у них резервы, чтобы поддержать нас.

— Слушаюсь.

Начальник штаба вышел. Гот остался один. Он снова подошел к карте, глядя на красные стрелы, которые пробивали его оборону на десятки километров. Опять это Жуков. Генерал, которого когда-то списали со счетов, считая больным, сломленным, вдруг нанес новый удар.

Генерал-поковник вспомнил Гудериана. Тот предупреждал, что Жуков опасен. Однако в Берлине не слушали. Гудериан был побежден, унижен, отправлен в отставку. А теперь Гот сам стоял перед выбором, держаться и потерять армию или отходить и бросить Минск.

Телефон зазвонил резко, требовательно. Генерал-полковник снял трубку.

— Господин генерал-полковник, — заквакал в наушнике голос фон дер Хейде, — удалось установить связь с Гёпнером. Его тоже атаковали. Гёпнер просит подкреплений. У него самого нет резервов.