Жуков. Время наступать (СИ). Страница 3

Лесной массив западнее Бобруйска, 25 июля 1941 года.

Генерал-полковник Хайнц Гудериан еле шел. Каждый шаг давался с трудом, сапоги увязали в болотистой почве, мокрый китель противно лип к телу. Раненая голова, перевязанная грязным бинтом, не переставала болеть, перед глазами плыли круги.

Рядом, спотыкаясь о корни, брели остатки его 2-й танковой группы. Всего двести тридцать семь человек из ста пятидесяти тысяч, с которыми он перешел границу месяц назад. Ни машин, ни танков, ни пушек, ни раций, только личное оружие и минимум патронов.

— Господин генерал-полковник, — обратился к нему адъютант, молодой обер-лейтенант с перекошенным от усталости лицом. — Впереди хутор. Похоже, пустой. Можно передохнуть.

Гудериан остановился, оперся рукой о ствол березы, пытаясь отдышаться. Передохнуть. Боже, как хотелось просто лечь и закрыть глаза. Да нельзя. Русские где-то рядом. Их конные разъезды рыщут по лесам, партизаны знают каждую тропку. Остановка означает смерть.

— Идем, — выдавил он. — До хутора дойдем, и дальше на запад. Только на запад.

Хутор оказался брошенным. Пять изб, покосившийся колодец, пустой сарай. Жители, похоже, сбежали, заслышав канонаду. Бывший командующий 2-й танковой группой вермахта разрешил сделать привал на двадцать минут, не больше.

Солдаты повалились на землю, кто-то тут же заснул, кто-то достал фляги с водой, перевязывал раны. Гудериан сидел у стены крайней избы, глядя в темноту. Мысли его были далеко.

Утром у него была армия. Танки, артиллерия, снабжение, связь. Была уверенность в победе, была вера в непобедимость германского оружия. А теперь — лес, ночь, две с лишним сотни измученных людей, которым каждый шорох кажется предвестием смерти.

— Господин генерал-полковник, — вывел его из забытья обер-лейтенант. — Мы подсчитали потери… Точнее, тех, кто вышел. Из 18-й танковой, четырнадцать человек. Из 17-й двадцать три. Из 4-й — восемнадцать. Штабные подразделения — около сотни. Остальные…

— Я знаю, — оборвал его Гудериан. — Не надо цифр.

Он снова закрыл глаза. Перед внутренним взором встало вчерашнее утро… Колонны его танков, ползущие к переправам. А потом раздался этот ужасный вой с неба, а следом посыпались огненные стрелы «катьюш», падающие прямо в голову колонны.

Взрывы, крики, горящие бензовозы, мечущиеся люди. И когда он, генерал-полковник вермахта, попытался организовать оборону, с востока ударили русские танки. Их были сотни, этих стремительных «Т-34», которые шли в атаку, как на параде.

Гудериан помнил, как его командирский танк подбили. Помнил, как выбирался через нижний люк, как бежал к лесу, не оглядываясь. Помнил лицо фон Либенштейна, своего начальника штаба, которого схватили русские десантники прямо на опушке.

— Господин генерал-полковник, — снова подал голос адъютант. — Что будем делать дальше? Как пробиваться?

Командующий без армии открыл глаза. В темноте лицо обер-лейтенанта казалось призрачным, почти нереальным.

— Будем идти на запад. Малыми группами, по ночам. Лесами, болотами, где нет дорог. Русские не смогут перекрыть все. Кто-то да дойдет.

— А вы?

— Я пойду с вами. До конца.

Адъютант кивнул и отполз к остальным. Гудериан снова закрыл глаза, пытаясь восстановить силы. В голове крутилась одна и та же мысль, от которой не было спасения. Как он мог так ошибиться? Как мог поверить, что русские разбиты, что их резервы исчерпаны?

А все Жуков. Это имя теперь будет преследовать его до конца жизни. Человек, которого он считал больным и сломленным, оказался самым страшным противником в его карьере. Человек, который заманил его в ловушку, а потом захлопнул крышку.

Взрыв прогремел неожиданно — совсем близко, метрах в трехстах от хутора. Генерал-лейтенант вскочил, хватаясь за пистолет. Со стороны леса донеслись крики, выстрелы, потом снова взрыв.

— Русские! — заорал кто-то. — Партизаны! Рассредоточиться!

Гудериан бросился к лесу, увлекая за собой адъютанта и нескольких офицеров. Бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежал. Где-то сзади гремели выстрелы, кричали раненые. Он не оглядывался. Не мог.

Через час они остановились на небольшой поляне. Провели подсчет. Из двухсот тридцати семи человек осталось около сотни. Остальные или погибли, или отстали, или попали в плен. И еще неизвестно, что хуже?

— Господин генерал-полковник, — обер-лейтенант задыхался, говорил с трудом. — Надо уходить глубже в лес. Там, дальше, должны быть болота. Русские туда не сунутся.

Гудериан молча кивнул. Он уже не чувствовал ни ног, ни рук, ни боли в голове. Только одно желание — идти. Идти на запад, к своим, к линии фронта, которая теперь, после разгрома его группы, отодвинулась неизвестно куда.

Они шли всю ночь. Утром, когда рассвело, наткнулись на небольшой ручей. Пили воду, жадно, захлебываясь. Потом снова пошли. В полдень группа Гудериана вышла к железной дороге. Пути были пусты — ни поездов, ни охраны.

Они перешли линию и снова углубились в лес. К вечеру их осталось сорок семь человек. Это были самые выносливые, а может просто самые везучие. Хотя пока что говорить о везении не приходилось.

— Господин генерал-полковник, — прошептал адъютант, когда они остановились на очередной привал. — А если мы не дойдем? Если русские поймают нас?

Гудериан посмотрел на него, как на пустое место. И это говорит офицер Великого Рейха? Один из тех, кто должен был, во славу фюрера, раздавить жидобольшевистские полчища в первые же недели войны.

— Что мы сделаем, если не дойдем… — проговорил бывший командующий 2-й танковой группы и расстегнул клапан кобуры своего «Вальтера».

Глава 2

Аппарат ВЧ загудел требовательно, как раненый зверь. Я снял трубку, заранее зная, кто на том конце провода. Такие звонки в такое время могли быть только из Москвы, а точнее — из одного кабинета в Кремле.

— Жуков слушает.

— Товарищ Жуков, — голос секретаря был сух и официален, — с вами будет говорить товарищ Сталин. Соединяю.

Короткие гудки, щелчки, далекий гул — и вдруг голос, который сейчас заставлял вздрогнуть многих военачальников, у которых дела на фронте были не столь блестящи, ну так мне бояться было нечего.

— Здравствуйте, товарищ Жуков. Докладывайте обстановку.

Голос Сталина звучал ровно, без эмоций, но я знал его достаточно, чтобы уловить скрытое напряжение. Последние сутки принесли столько новостей, что наверняка у многих в Кремле могла закружиться голова, но только не у моего собеседника.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — произнес я, — докладываю обстановку на Западном фронте по состоянию на двадцать три ноль ноль двадцать пятого июля.

Я говорил четко, стараясь не торопиться, но и не растягивать слова. Сталин не любил, когда ему докладывали сбивчиво.

— Противник нанес удар в полосе 13-й армии генерал-лейтенанта Филатова силами 2-й танковой группы Гудериана. В результате проведенной нами операции удар противника отражен. 2-я танковая группа Гудериана разгромлена. Уничтожено до семидесяти процентов техники и живой силы противника. Захвачены штабы дивизий, пленен начальник штаба группы генерал фон Либенштейн. Остатки группы в беспорядке отходят на запад. Гудериан с небольшой группой пробивается в направлении Барановичей, за ним выслана погоня.

В трубке повисла пауза. Я слышал только легкое потрескивание и далекое дыхание человека, который решал сейчас судьбы миллионов.

— Гудериан разгромлен, — медленно повторил вождь, словно пробуя слова на вкус. — Вы уверены в этом, товарищ Жуков?

— Так точно, товарищ Сталин. Данные подтверждены трофеями, показаниями пленных и результатами авиаразведки. 2-я танковая группа как организованная боевая единица более не существует.

Снова пауза. Я представил, как Сталин медленно прохаживается по своему кабинету, раскуривает трубку, обдумывая услышанное. Хотя нет, он же сейчас у телефона, так что скорее всего сидит за столом.