Жуков. Время наступать (СИ). Страница 26

«Путеец» молчал. Язык прилип к нёбу. Этот человек знал слишком много, чтобы можно было и дальше настаивать на придуманной Скорцени легенде. Следовательно, наступал момент, когда можно перестать быть действующим агентом гапутшарфюрера.

— Документы у вас отличные, — продолжал майор. — Красноармейская книжка, справка о ранении, даже письма из дома, некогда написанные вашей покойной матерью. Мы проверили. Письма подлинные, хотя и отредактированные. Только вот незадача, часть, в которой вы якобы служили, под Минском не стояла. Ее перебросили под Киев еще в июне. А вы знаете, что столица Украины по-прежнему в наших руках, так что проверить ваши показания труда не составило. Нет отдельном железнодорожном батальоне никакого Воронцова. И никогда не было.

Пленный кивнул.

— Что со мной будет? — спросил он.

Майор помолчал, потом сказал:

— Это зависит от вас, Владимир Сергеевич. Если будете молчать — расстреляют. Если будете врать — тоже расстреляют. Если расскажете все — может, и останетесь в живых.

— В живых? — «Путеец» поднял глаза. — Зачем мне жить? Чтобы гнить в ваших лагерях?

— А вы не в лагере, — спокойно ответил майор. — Вы на фронте. Здесь, Владимир Сергеевич, ценится другое. Не прошлое, а настоящее. И будущее, если хотите.

Воронцов усмехнулся:

— Будущее? Какое у меня может быть будущее? Для вас я немецкий шпион. Для немцев — русский, которым легко пожертвовать.

— Это верно, для немцев вы — расходный материал, — жестко сказал майор. — Скорцени вас бросит, как только вы станете не нужны. А мы можем дать вам шанс.

— Шанс на что?

— На жизнь. На то, чтобы вернуться домой. Не в Берлин — в Россию. Туда, где вы родились.

«Путеец» молчал. Мысли путались, накатывая одна на другую. Россия. Родина. Слова, которые он часто слышал от тосковавший по отечественным осинам матери, и которые ненавидел и любил одновременно.

— Кто вы? — спросил он. — Я хочу знать, с кем говорю.

— Майор государственной безопасности Грибник, — ответил тот. — Начальник особого оперативного отдела.

— Грибник… — повторил Воронцов. — Я слышал это имя… В Берлине. Говорили, вы тот, кто раскрыл резидентуру Абвера в Киеве.

— Возможно, — спокойно ответил майор. — Сейчас речь не о прошлом. Мы говорим о вас, о том, что вы будете делать дальше.

— И что я буду делать? — спросил «Путеец».

— Можете работать на нас, — сказал Грибник. — Можете стать тем, кто переиграет Скорцени. Можете доказать, что вы не просто сын белого офицера, а русский человек, который служит своей стране.

Воронцов посмотрел на него в упор. Потом спросил:

— А если я откажусь?

— Вас расстреляют, — просто ответил майор. — Завтра же. Как немецкого шпиона. Материала на вас достаточно для трибунала.

В землянке повисла тишина. Только где-то далеко ритмично грохотали орудия, словно отсчитывая время жизни агента.

— И вы думаете, я поверю вам? — спросил «Путеец». — Что вы оставите меня живым? Что не расстреляете, как только я стану вам не нужен?

— Можете не верить, — пожал плечами Грибник. — Однако выбирать вам не из чего. Умереть сегодня или жить завтра. А может, и послезавтра. Война, Владимир Сергеевич, она меняет людей. И те, кто вчера были врагами, сегодня порою становятся союзниками… Если, конечно, хотят жить.

Воронцов закрыл глаза. Перед внутренним взором вставали картины. Берлин, квартира на Шарлоттенштрассе, портрет отца на стене. Мать, которая каждое утро зажигала лампаду перед иконой, вывезенной из России.

— Что я должен делать? — спросил он, открывая глаза.

Майор внимательно посмотрел на него. Потом сказал:

— Для начала — рассказать все о своем задании. Каждый шаг, каждую деталь. И мы решим, как вас использовать.

— Скорцени ждет результата, — сказал «Путеец». — Если я не выйду на связь в условленное время, он поймет, что я провалился.

— Это мы знаем. — Грибник достал из кармана папиросу, прикурил и протянул пленному. — Если будете искренни, вы выйдете на связь в условленное время.

— Предлагаете мне стать двойным агентом, — хмыкнул Воронцов.

— Мы хотим, чтобы вы работали на нас. На Родину. На Россию, — сказал майор. — И не важно, как это называется.

«Путеец» молчал. В голове крутились мысли, одна безумнее другой. Предать немцев? Тех, кто дал ему кров, работу, смысл жизни? Вот только дали ли, или просто использовали, как расходный материал?..

— Хорошо, — произнес он. — Я расскажу все.

— Замечательно, — сказал Грибник. — Вам дадут карандаш и бумагу, вы все изложите. Суть задания, методы исполнения, способ связи, парольный сигнал и так далее. Разумеется, все это мы проверим.

— Если можно, я лучше все расскажу вам.

Майор несколько мгновений внимательно рассматривал его, потом кивнул.

— Хорошо. Сейчас я приглашу своего сотрудника, он все застенографирует.

Он кивнул часовому и тот выскочил из землянки. Через минуту вошел первый допрашивающий. «Лейтенант». Он сел, открыл блокнот, занес над ним карандаш. Грибник кивнул шпиону.

— Начинайте, Владимир Сергеевич. Постарайтесь ничего не упустить.

Воронцов помолчал, собираясь с мыслями, глядя на тусклый огонек папиросы, которую ему дал госбезопасник, и думал. Мать перед смертью прошептала: «Если сможешь, вернись в Россию, сынок…»… Вот он и вернулся…

— Три дня назад Скорцени внезапно вызвал меня на конспиративную квартиру, — заговорил он. — Гауптшарфюрер сам со мной беседовал. Сказал, что у него есть особое задание. Как раз подходящее для человека, который хорошо знает Россию…

Грибник слушал, не перебивая. «Лейтенант» стремительно строчил в блокноте. А шпион говорил о документах, о легенде, о маршруте, о способе связи, но все же чего-то не договаривал. Начальник особого оперативного отдела это чувствовал.

— Скорцени сказал, — сказал «Путеец» и голос его дрогнул, — что Жуков — это главная угроза для Рейха. Что если я смогу его вывести из игры, война вернется в русло, начертанное фюрером… Что меня ждет награда, дом в Баварии, деньги…

— И вы поверили? — спросил майор.

Воронцов усмехнулся горько:

— Я хотел верить. Я хотел отомстить. За отца, за мать, за Россию, которую у меня украли. А теперь… теперь я не знаю, кому мстить. И за что.

Грибник многозначительно посмотрел на стенографиста. Тот поднялся, закрыл блокнот и вышел прочь.

— А теперь, «Путеец», расскажите, какое задание дал вам ваш второй и главный хозяин?

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 9 августа 1941 года

Я наносил на оперативную карту позиции противника, которые за последние дни почти не изменились. Да, по сообщениям разведки, наземной и воздушной, немцы подтянули резервы, перегруппировались, но наступать не спешили. Они ждали.

Чего? Может быть, еще подкреплений. Может быть, момента, когда мы выдохнемся. А может быть, они просто боялись. Маландин, вернувшийся с передовой, подошел, встал рядом. Голова у него все еще была забинтована после бомбежки, но держался он молодцом.

— Гёпнер вчера перебросил две дивизии на северный фланг, — принялся докладывать он. — Клейст сосредоточил танки южнее Березины. Филатов докладывает, что активность вражеской разведки возросла. Похоже, готовятся к новому удару.

— Пусть готовятся, — сказал я. — У нас теперь есть чем их встретить. Лукин развернул 16-ю армию на флангах, сибиряки Швецова вошли в соприкосновение с противником под Оршей. Ополченцы Пронина держат центр. Не прорвут фрицы.

— А Минск? — спросил начштаба. — Что будет с городом?

Я посмотрел на карту, где Минск был отмечен черным кружком. Город, который мы не смогли удержать, но и не отдали врагу. Он висел там, между нашими и немецкими позициями, как заноза, как укор, как надежда.

— Минск держится, — ответил я. — Его не взяли. Он — в блокаде.

Это было правдой, но не всей. Немцы вошли в Минск в конце июля. Вошли, но не захватили. Город не пал. Он сопротивлялся. Из подвалов, из развалин, из заводских цехов, которые не успели эвакуировать, били винтовки и пулеметы. На улицах рвались гранаты.