Жуков. Время наступать (СИ). Страница 17

Леман снова долго молчал. Потом кивнул:

— Хорошо. Я попробую вам помочь, Отто, но мне нужно время. Организовать канал переброски вашего человека в обход соответствующих ведомств сейчас, когда мы находимся в состоянии войны с русскими… Для этого придется обратиться к… неофициальным лицам…

— Обращайтесь, Вилли, — милостиво разрешил гауптшарфюрер. — Я лично готов закрыть газа на все, лишь бы выполнить задание.

Гауптштурмфюрер усмехнулся:

— Вы гибко мыслите, Отто. Это редкость в наше время.

Он допил кофе, встал, надел шляпу.

— Ждите. Я дам знать.

И вышел, растворившись в темноте вечернего Берлина, соблюдающего светомаскировку. Скорцени остался один. Допил пиво, расплатился и тоже покинул кафе. Ему не слишком нравилось, что пришлось обратиться к Леману, но сейчас он был готов заключить сделку хоть с самим чертом.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 3 августа 1941 года.

Машина нырнула в лесную чащу, где под густыми кронами сосен прятался штаб. Часовые на КПП узнали мою «эмку», но остановили, чтобы проверить документы. Правильно, молодцы. Фрицы сейчас, наверняка, готовы заслать в наш тыл разведчиков под любой маской.

У своего КП я вышел, разминая затекшие ноги, и сразу прошел в блиндаж. Внутри было привычно накурено, гудели рации, связисты перекликались приглушенными голосами. Маландин поднял голову от карты:

— Здравствуйте, Георгий Константинович! — поздоровался он. — Только что разговаривал с начальником станции. Разгрузка продолжается по графику. Лукин уже разворачивает дивизии в указанном районе. Сибиряки продолжают прибывать. Два эшелона за ночь разгрузят, остальные к утру.

— Хорошо, — откликнулся я, на ходу снимая фуражку. — Немецкий самолет над станцией засекли. «Рама» крутилась, все наверняка высмотрела.

Начштаба нахмурился:

— Значит, попытаются бомбить.

— Попытаются. — Я прикурил папиросу, затянулся. — Вопрос только — когда. Если утром, успеем рассредоточиться. Если ночью, придется туго. Одна надежда, что ныне по ночам они летать не любят. Значит, ждем налета на рассвете.

— Зенитки выставили, — доложил Маландин. — Двадцать четыре ствола вокруг станции. Авиационное начальство обещало прикрытие с воздуха. Эскадрилью истребителей поднимут при первых же сигналах ВНОС.

Я приказал начсвязи соединить меня с Лукиным, 16-я армия под командованием которого уже была на марше. Ждал минуту, другую. Наконец в наушнике затрещало и сквозь помехи донесся голос командарма:

— «Шестой» слушает.

— «Шестой» — это «Первый», — сказал я. — Фрицы зафиксировали разгрузку. Возможно, что и тебя на марше. Так что, присматривай за небом. В случае угрозы, технику загоняй в лес, прячь под маскировку. Людей тоже рассредотачивай. А как только отбомбятся, сразу продолжай движение.

— Вас понял, товарищ «Первый». Мы тоже засекли «Раму». Меры приняты.

— Отбой.

Я отдал наушники и микрофон радисту, посмотрел на часы. До рассвета оставалось семь часов. Хватит, чтобы разгрузить и убрать с путей десятки эшелонов. И недостаточно, если немцы все-таки решат нанести удар ночью.

— Герман Капитонович, — повернулся я к начштаба. — Свяжитесь с командующим фронтовой авиации. Пусть патрулируют над станцией всю ночь.

— Есть, товарищ командующий.

Я вышел из блиндажа, поднялся на пригорок, откуда открывался вид на запад. Там, за лесом, за линией фронта, фашистские стервятники, наверняка, уже получали приказ. И вот-вот поднимутся в воздух, чтобы превратить наши эшелоны в пылающие обломки. Хрен вам!

— Сироткин, — окликнул я адъютанта. — Чаю и пожрать что-нибудь.

Сержант подсуетился. Принес горячего чаю, «Гусиных лапок» и бутерброды. Я отхлебнул горячий, обжигающий напиток и с удовольствием впился зубами в ломоть хлеба с маслом, но мыслями я все еще был там, на железнодорожном узле.

Если мы без потерь закончим выгрузку, если успеем рассредоточить технику, если зенитчики и летчики сделают свое дело, скоро у нас будет армия, способная не только обороняться, но и наступать. Впрочем, никаких «если» — закончим, рассредоточим и ударим.

— Сироткин, — сказал я. — А встань-ка ты пораньше завтра. На станцию съезди, посмотри, как там дела. Подгони кого надо от моего имени.

— Есть, товарищ командующий.

Берлин, квартира Вилли Лемана, 3 августа 1941 года.

Вилли Леман, он же советский агент Брайтенбах, сидел в своем домашнем кабинете и держал на весу чашку кофе, давно уже остывшего. Пепельница была полна окурков. Он курил одну сигарету за другой, что случалось с ним крайне редко.

Тот, кто знал его как аккуратного, педантичного чиновника Гестапо, курировавшего вопросы оборонной промышленности и строительства, ни за что не узнал бы его сейчас. Встреча с гауптшарфюрером Скорцени не выходила у него из головы.

Этот австриец, который однажды попался на глаза фюреру и удостоился его доверия, вплоть до получения от него личного задания, был им же подбит на взлете, как вальдшнеп, и оказался в лапах Гестапо.

И все-таки его отпустили. И кто он теперь, этот гауптшарфюрер? Человек Мюллера? Человек Шелленберга? Или — их обоих. Человек без лица, без имени, и уж точно, без будущего, если только не выполнит то, что ему поручили.

А поручили ему явно что-то серьезное. Леман не знал деталей. Скорцени был осторожен, говорил общими фразами. Лишь одно было ясно. Ему нужно перебросить своего человека в Москву. А каналами внешней разведки он этого сделать не может или не хочет.

Значит, нужен человек из транспортного отдела Гестапо, сведущий в тайных перевозках. Кто-то, кто оформляет командировки, легитимирует документы, прокладывает маршруты через оккупированные территории и нейтральные страны. И при этом, не болтлив.

Гауптштурмфюрер встал, прошелся по комнате. В голове крутились варианты, один опаснее другого. Первый вариант, отказаться помогать австрийцу. Сослаться на невозможность, на жесткий контроль, на риск.

Однако этот гауптшарфюрер не отстанет. Он доложит Мюллеру, и тогда Леман окажется под подозрением. Почему отказал? Что скрывает? В Гестапо такие вопросы задают быстро и с пристрастием.

Второй вариант. Помочь, но так, чтобы контролировать каждый шаг. Узнать, кого именно перебрасывают и с какой целью. И передать эту информацию в Центр. Тогда Москва будет знать о готовящейся операции и сможет принять меры.

Леман снова сел за стол. Этот вариант был самым разумным, но он требовал времени, осторожности и абсолютной надежности связи с Центром. А связь сейчас работала с перебоями — война, бомбежки, постоянные проверки.

Третий вариант. Подставить Скорцени. Организовать провал так, чтобы тот погорел, но Леман остался в тени. Сложно, рискованно, но возможно. Транспортный отдел мог «потерять» документы, «перепутать» маршруты, «случайно» засветить агента перед русской контрразведкой. Главное — чтобы концы в воду.

Леман закурил новую сигарету. Дым поплыл к потолку, растворяясь в полумраке кабинета. Он думал о том, что работает на советскую разведку уже много лет. С двадцатых годов, когда еще никто не мог представить, что Германия и Советский Союз станут врагами.

Тогда он помогал предотвращать террористические акты против советских граждан з границей, срывал планы эмигрантских организаций, передавал данные о поднимающих голову нацистов. Его информация спасла тысячи жизней.

Теперь война. Сейчас каждый его шаг мог стоить жизни не только ему, но и десяткам, а то и сотням других людей. И вот к нему обратился человек, который хочет перебросить в Москву своего агента. Зачем? Вряд ли для сбора разведданных.

Скорее всего, речь идет о теракте и наверняка, против лица, отвечающего за оборону. Если это так, то его долг сделать все, чтобы агент посланный Скорцени провалился. Вот только как? Как, оставаясь в тени, не вызвать подозрений, не разрушив то, что создавалось годами?