На смертный бой (СИ). Страница 47

— Могут, — согласился я. — И все-таки если мы не рискнем сейчас, Минск падет через три дня, и тогда немцы получат базу для выхода на оперативный простор. А если мы ударим и заставим Гудериана оглядываться назад — мы выиграем неделю, а то и две. За это время подойдут резервы из глубины, 3-я и 10-я армии выйдут из окружения, и мы сможем организовать оборону по Днепру. — Я обвел взглядом присутствующих: — Кто против?

Никто не ответил. Армейский комиссар 1-го ранга только одобрительно кивнул.

— Значит, принято, — подвел я черту. — Товарищ Маландин, готовьте приказ о встрече и распределении корпусов. Свяжитесь с Фекленко и Кондрусевым, объясните обстановку, передайте мои указания. Время прибытия, ориентировочно, завтра-послезавтра. К этому моменту у нас должен быть готов план удара. Все. Работаем.

Штаб загудел, как потревоженный улей. Офицеры разбежались по местам, связисты начали передавать по рации и полевым телефонам новые приказы, посыльные мотались между отделами. Я отошел в угол, где стоял на столе были горячий чайник и блюдце с карамельками.

Сироткин подошел неслышно, спросил тихо:

— Товарищ командующий, может, хоть час поспите?

Я покачал головой, прикладываясь к кружке:

— Некогда спать, сержант. Теперь самое главное начинается. Есть шанс сломать хребет фашисту на нашем направлении… — Я не договорил, допил чай одним глотком. — Пусть свяжутся с Фекленко и Кондрусевым, поторопят их.

Сироткин козырнул и исчез. А я снова подошел к карте, глядя на тот самый коридор между Минском и Бобруйском, куда должны были ворваться свежие танки с моего родного Юго-Западного фронта.

Гудериан, умный, хитрый, опытный панцер-генерал, наверняка, уже потирает руки в предвкушении скорого взятия Минска. Он не ждет удара с тыла. Он уверен, что все наши резервы либо разгромлены, либо задействованы на других участках.

Он не знает, что русские умеют перебрасывать силы с одного направления на другое быстрее, чем немецкие штабисты успевают менять карты.

— Посмотрим, герр Гудериан, — хмыкнул я. — как вы запоете, когда ваши тылы начнут подгорать.

Штаб 2-й танковой группы Гудериана, район южнее Минска. 16 июля 1941 года.

Командующий 2-й танковой группой генерал-полковник Хайнц Гудериан сидел у открытого окна штабного автобуса, вдыхая теплый вечерний воздух, пропитанный запахом пыли, бензина и дыма, поднимающегося над горящей деревней.

В руках он держал бокал с французским коньяком. Это был его личный трофей, захваченный в одном из городков под Парижем еще в сороковом году. Обычно Гудериан позволял себе такое лишь после особенно удачных операций. Таких, как ныняшняя.

На столе за его спиной лежала карта, испещренная победными синими стрелами. 2-я танковая группа, его любимое детище, его панцерваффе, выполнила задачу с блеском, достойным лучших традиций германского военного искусства.

Прорыв, охват, стремительный марш — и вот уже Минск, столица Белоруссии, лежит перед ним как спелое яблоко, готовое упасть в руки. Осталось только как следует тряхнуть этот городишко.

— Господин генерал-полковник! — окликнул его адъютант, молодой обер-лейтенант с аккуратным пробором, поднявшийся в автобус с папкой донесений. — Последние сводки с передовой. 18-я танковая дивизия вышла на ближние подступы к Минску с юга. Сопротивление русских очаговое, неорганизованное. Город фактически открыт.

Командующий кивнул, не оборачиваясь. Он знал это и без сводок. Чувствовал каждым нервом, каждой клеточкой своего сухопарого тела. Война была его стихией, а запах близкой победы — лучшим наркотиком, который только мог изобрести Господь.

— А что Гот? — спросил он, не повышая голоса.

— 3-я танковая группа вышла к Минску с северо-запада. Соединение с нашими частями ожидается завтра к полудню. Кольцо окружения замыкается.

Гудериан позволил себе легкую улыбку. Гот, этот педантичный пруссак, вечно читающий нотации о соблюдении уставов, даже он не смог испортить триумфа. Две танковые группы сходились у Минска, как лезвия гигантских ножниц, отрезая огромную массу русских войск.

По самым скромным подсчетам, в котле должно было оказаться не меньше трехсот тысяч советских солдат. Триста тысяч! Это был успех, который превосходил даже самые смелые прогнозы Генштаба.

Генерал-полковник повернулся, прошелся по автобусу, остановился у карты, разложенной на привинченном к полу столе. Он чувствовал себя охотником, загнавшим зверя в густые дебри, и наслаждающимся предвкушением добычи.

— Русские, — произнес он вслух, обращаясь скорее к себе, чем к адъютанту, — не умеют воевать. Они умеют только умирать. Но умирать они умеют хорошо, это надо признать. Однако смерти недостаточно, чтобы остановить мои танки.

Адъютант подобострастно закивал, запоминая каждое слово, чтобы потом записать для будущих мемуаров, которые он обязательно напишет о себе и великом полководце, с которым прошел путь от Парижа и до Москвы. Обер-лейтенанта не смущало, что до Москвы еще далеко.

— Их командование бездарно, — продолжал Гудериан. — Павлов, Кузнецов, Ерёменко — это же посредственности, выдвинутые за политическую благонадежность. Единственный, кто хоть что-то понимает, это Жуков, но его мы нейтрализовали еще до войны. Болезнь, изоляция, потеря влияния… Русские сами выбили своего лучшего генерала. Теперь они пожинают плоды.

Он взял со стола тонкую сигару, прикурил от спички, выпустил струйку дыма к потолку.

— Завтра мы возьмем Минск. Через неделю — Смоленск. Через месяц — Москву. И вся эта большевистская империя рухнет, как карточный домик. Фюрер оказался прав. Нам достаточно было пнуть эту гнилую постройку, и она развалилась сама.

Адъютант осторожно заметил:

— Господин генерал-полковник, поступают сообщения о переброске русских резервов с юга. Говорят, Жуков…

Гудериан резко обернулся.

— Жуков? — прошипел он. — Этот больной неудачник, которого свои же упрятали в госпиталь? Не смешите меня, обер-лейтенант. Если бы Жуков был в состоянии командовать, русские не бежали бы так панически. Нет, ваши источники лгут. Скорее всего, это неуклюжая попытка дезинформации. Русские всегда пытаются создать видимость активности, чтобы скрыть свою слабость.

— Так точно, господин генерал-лейтенант, — поспешил поддкануть его порученец.

Командующий 2-й танковой группы подошел к карте и ткнул пальцем в район южнее Минска.

— Вот здесь наши танки, — назидательно произнес он. — Здесь — пехота. Здесь — авиация. Мы контролируем небо, землю и дороги. Русским нечем крыть, нечем останавливать наше наступление, нечем наносить контрудары. Их резервы — это миф. Их командование пустое место. Их армия лишь толпа, которую мы разгоним за несколько недель.

Адъютант молчал, но в его глазах мелькнуло сомнение. Он слышал другие разговоры. В штабе поговаривали, что русские под Дубно устроили настоящий котел. Что 11-я танковая дивизия перестала существовать.

Что тот самый генерал Жуков, о котором все забыли, вдруг появился и ударил так, что до сих пор аукается по всему Южному фронту. Вот только говорить об этом командующему обер-лейтенант не решился. Не время. Не место. Да и не по чину ему.

Гудериан, заметив тень на лице адъютанта, усмехнулся:

— Вы сомневаетесь, обер-лейтенант? Это хорошо. Сомнения заставляют думать. Однако запомните, что в этой войне победит тот, кто быстрее, решительнее, смелее. Мы быстрее. Мы решительнее. Мы смелее. А русские будут грызть землю в своих окопах и умирать под гусеницами наших танков. Такова судьба всех недочеловеков.

Он щелчком отправил окурок сигары в открытое окно и повернулся к столу:

— Готовьте приказ на завтра. В восемь ноль ноль артподготовка. В девять ноль ноль вход в Минск. Первыми идут части 18-й танковой. Пусть снимут кинохронику для Берлина. Фюрер должен видеть триумф своего оружия.

— Слушаюсь, господин генерал-полковник.

Адъютант вышел. Гудериан снова подошел к окну. На западе догорал закат, окрашивая небо в багровые тона. Где-то там, за лесом, уже виднелись окрестности Минска — большого города русских, который завтра падет к его ногам.