На смертный бой (СИ). Страница 41
Вторая машина подкатила через пять минут. Резко затормозила, взвизгнув покрышками. Из нее, не дожидаясь, пока адъютант откроет дверцу, выбрался армейский комиссар 1-го ранга товарищ Мехлис. Щеголеватый, подтянутый, в новенькой полевой форме, с планшетом через плечо. Лицо бесстрастное, а глаза колючие, внимательные.
— Товарищ Жуков, — голос его прозвучал сухо, официально. — Готов к выполнению задания партии и правительства.
Я кивнул. Лев Захарович Мехлис фигура особая. Начальник Главного политического управления, правая рука Сталина по партийной линии, человек жесткий, въедливый, дотошный. Работать с ним будет не сахар.
И все же его присутствие вполне оправдано. Мы должны навести порядок не только военным приказом, но и партийным словом. Чтобы страх перед трибуналом соединился со страхом перед политическими выводами.
— Поднимайтесь в кабину, Лев Захарович, — откликнулся я. — Поговорим в воздухе.
Мехлис взобрался по лесенке. Я следом. Самолет тронулся, выруливая на старт. В салоне все оставалось так, как было, когда этот аппарат возил пассажиров куда-нибудь в Саратов или в Смоленск. Адъютант пристроился в хвосте у ящиков с оружием, патронами и гранатами.
Моторы взревели, самолет оторвался от бетонки, нырнул в низкую облачность. Москва осталась где-то внизу, в серой утренней дымке. Впереди был Минск. Вернее, то, что от него осталось. И фронт, который, судя по докладам, перестал существовать как организованная сила.
Армейский комиссар 1-го ранга, пристегнувшись ремнями к сиденью, посмотрел на меня в упор.
— Георгий Константинович, скажите прямо. Как вы рассчитываете поправить дела на Западном фронте? Павлов потерял управление, снят и, вероятно, будет расстрелян. Ерёменко отстранен. Армии разбегаются, немцы уже в пригородах Минска.
Я помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Хотите правда, Лев Захарович? Вот она. Западный фронт фактически разгромлен. Управление потеряно в первые недели войны. Армии дерутся в окружении или отходят разрозненными группами. Противник, если не в пригородах, то уж точно в тридцати— двадцати километрах от Минска. Связи со многими соединениями нет. Штаб фронта мечется, не зная истинной обстановки.
— А почему? — голосом кинопровокатора осведомился армейский комиссар 1-го ранга. — Почему на Юго-Западном вы смогли подготовиться, а у Ерёменко царит развал? Войска те же, техника та же. Может, все дело в командовании?
— В командовании, — согласился я. — И не только в нем. В подготовка, планировании, предвидении. На Юго-Западном мы готовились к обороне загодя, формировали эшелонированную глубину, держали мехкорпуса в загашнике. Здесь… Здесь Павлов размазал войска тонким слоем по границе, не создал резервов, не подготовил рубежей. А немцы ударили туда, где слабее, прорвали, окружили. В итоге, назревающая военная катастрофа.
Начштаба, склонившийся над картой, разложенной на откидном столике, поднял голову:
— Георгий Константинович, задача поставленная перед нами Ставкой, в том и заключается, чтобы восстановить управление. Найти остатки армий, вывести их из окружения, организовать оборону на подступах к Минску. Вот только времени на это почти нет.
Я кивнул:
— Потому и летим. Будем собирать все, что осталось. Дивизии, полки, роты. Связываться с каждым, кто еще держится. Объяснять обстановку, давать приказы. И бить, бить, пока немцы не опомнились, пока их танковые клинья не сомкнулись окончательно.
Мехлис слушал внимательно, не перебивая. Потом спросил:
— А как вы намерены поступить с командованием фронта? С Ерёменко, Климовских и их штабом, что собираетесь делать?
Я посмотрел ему прямо в глаза. Вопрос был не праздный. Ясно, что Сталин послал начальника Главного политического управления с нами не только чтобы помогать, но и контролировать. И карать, если понадобится.
— Сначала разберемся, — ответил я жестко. — Кто виноват, кто нет. Нам теперь не до трибуналов. Сейчас надо спасать армию. А потом — спросим по всей строгости.
Мехлис едва заметно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Или, по крайней мере, на готовность работать вместе, а не против. Уже хорошо. Не хотелось мне иметь у себя на КП человека, который будет вставлять палки в колеса.
Самолет трясло на воздушных ямах. Где-то внизу проплывала земля, уже опаленная войной. Леса, поля, перепаханные бомбежками, дым на горизонте — то ли от пожаров, то ли от разрывов. Война приближалась с каждой минутой полета.
— Сироткин, — обернулся я к адъютанту. — Достань-ка карту района Минска. И термос подавай с пирожками. Чай пить будем. Работа предстоит долгая.
Парень завозился в хвосте, звякая посудой. Маландин снова склонился над картой, что-то помечая карандашом. Армейский комиссар 1-го ранга достал блокнот, застрочил, наверное, первые впечатления для доклада в Москву.
Штаб группы армий «Юг», район Тернополя. 13 июля 1941 года.
Штабной поезд генерал-фельдмаршала Герда фон Рундштедта стоял в небольшом лесном массиве, тщательно замаскированный от вражеской авиации. Вагон-салон, в котором работал командующий, был обставлен со спартанской простотой.
Стол, несколько стульев, карты на стенах, походная кровать в углу. Старый аристократ, потомок древнего прусского рода, не нуждался в излишествах даже в полевых условиях. Фон Рундштедт сидел за столом, изучая последние сводки.
Лицо его, сухое, морщинистое, с глубоко посаженными глазами, не выражало чувств. Только тонкие губы были плотно сжаты, а пальцы, перебиравшие бумаги, двигались медленно, словно каждое движение требовало усилия.
Доклады с фронта были неутешительны. 11-я танковая дивизия, гордость вермахта, перестала существовать как боевая единица. 57-я пехотная разделила ее участь. Пять тысяч пленных. Сотни единиц уничтоженной техники.
И всё это произошло на участке, где должен был триумфально наступать его, Рундштедта, лучший танковый генерал. Дверь вагона открылась. Вошел адъютант, щелкнул каблуками, доложил:
— Господин фельдмаршал, генерал-полковник фон Клейст прибыл по вашему приказанию.
Рундштедт не поднял головы.
— Пусть войдет.
В салон вошел Эвальд фон Клейст. Высокий, подтянутый, в безупречном мундире, с Рыцарским крестом на шее. Картинно бледный, с темными кругам под глазами, якобы следами бессонных ночей. Он остановился у входа, щелкнул каблуками, вскинул руку, гаркнул:
— Хайль Гитлер! Генерал-полковник фон Клейст по вашему приказанию прибыл.
Рундштедт медленно поднял глаза. Несколько секунд он молча смотрел на вошедшего. Потом отложил бумаги, снял очки и тщательно протер их платком. Этот неторопливый, почти церемонный жест действовал сильнее любого окрика.
— Подойдите, фон Клейст, — сказал он тихо.
Генерал-полковник сделал несколько шагов вперед и замер у стола. Фон Рундштедт снова водрузил очки на нос и уставился на вошедшего долгим, изучающим взглядом. И с каждой минутой этот танковый генерал нравился ему меньше всего.
— Вы знаете, зачем я вас вызвал?
— Так точно, господин фельдмаршал. Разрешите доложить о…
— Мне не требуется ваш доклад, — перебил командующий группой армий «Юг» все так же тихо. — Доклады я читаю каждый день. Их пишут штабные офицеры. Меня интересует другое. Скажите мне, фон Клейст, как случилось, что мой лучший танковый командир, человек награжденный Рыцарским крестом, ветеран Польши и Франции, позволил каким-то русским, которых мы должны были раздавить за две недели, окружить и уничтожить две дивизии, а также подставить под угрозу остальные?
Фон Клейст побледнел еще больше, но выдержал взгляд.
— Господин фельдмаршал, противник нанес удар неожиданно. Разведка не вскрыла сосредоточения его механизированных корпусов. Мы считали, что основные силы русских задействованы в обороне на других участках.
— Вы считали, — горько усмехнулся фон Рундштедт. — Вы считали. А Жуков, этот «больной» и «сломленный» генерал, считал иначе. И его расчеты оказались вернее ваших.