Укалегон. Страница 18

«Так кем же ты была вчера?» — прохрипел я.

«Еще не догадался?»

Сам я подумывал предстать на балу эдаким Франкенштейном, но, роясь в сундуках, наткнулся на черно-алое трико и, несмотря на его полинялую ветхость и непристойно расползающиеся прорехи, понял, кто мне впору — Арлекин. Конечно, идеальным был бы костюм Человека-невидимки, но и в этих пестрых обносках я был незаметен и безнаказан, поскольку кроме меня на маскарад явилась, как я и рассчитывал, чертова дюжина арлекинов. Они вырядились, чтобы бросаться в глаза, я — чтобы спрятаться. Черная маска не могла скрыть досаду, которую новоприбывший арлекин испытывал, встречая себе подобного. Он не оригинален, он не в единственном числе! Их много, не счесть. Толпа черно-красных паяцев. В отличие от людоедов, сфинксов, гарпий, сиринов, ехидн, на них никто не обращал внимания. Они не пользовались спросом даже у Коломбин, попавших в тот же просак! Обиженно сбиваются в атласную кучу, чтобы в следующую минуту, не вытерпев потной давки, гаснущими искрами разлететься по саду. Так же, как они, я сбивался в кучу, так же как они, бежал по темным аллеям, но проделывал это понарошку, якобы с задней мыслью. Мой план совпадал с планом дома…

Всякий раз я связывал с маскарадом большие, пусть и туманные надежды. Случайные встречи, поспешные связи, обман, притворство, искушения, неожиданные наряды, все, казалось бы, удобряет почву для урожая роз. Даже зная по опыту, что надеждам сбыться не суждено и что меня, как и всех, ждет разочарование, горы хлама и мишуры, ржущие уроды, угрозы рож, я бродил среди ряженых с трудом сдерживая свой норовивший воспарить пыл.

Удивительно, но на толпу арлекинов нашелся всего один Пьеро. Он был в балахоне, сшитом из старых простынь и наволочек, увешан гирляндами лифчиков не первой свежести, с замусоленным кружевом, на голову натянуты женские трусики с прорезями для глаз. Вел он себя скромно, если не сказать смиренно, жался по стеночке, присаживался на край дивана. Есть люди, которым достаточно налепить на щеку пластырь, чтобы сделать неузнаваемыми. Невысокого роста, брюхастый, с длинными волнистыми, обсыпанными мукой волосами, он, само собой разумеется, стал легкой мишенью наших насмешек и злых проказ. Каждый норовил ущипнуть его, ударить исподтишка. Он только охал и жалобно похрюкивал. Признаться, я и сам не удержался и, заметив, что Пьеро долго шепчется с дамой в зеленой чешуе с кокетливо виляющим хвостом, дал ему пинка, так что весь этот белый куль рухнул в ее объятия. Дама, видимо возомнившая себя Химерой, метнула на меня из-под маски гневный взгляд, схватила Пьеро за руку и увела, как обиженного ребенка, подальше от нахала.

Как ни стирался я выведать накануне маскарада, какой костюм наденет Клара, под какой маской выступит, она отмалчивалась. На Лизу, носившуюся с картонными коробками, не действовали ни угрозы, ни подкуп. Напрасно я витийствовал, что посреди бушующего моря ряженых хозяева праздника должны узнавать друг друга в лицо. Ни в какую! И это привело к тому, что, едва маскарад начал набирать обороты, главной моей заботой стало найти и прилюдно разоблачить Клару. Отбиваясь от напирающих со всех сторон демонов, фей, гоблинов, глотая конфетти, путаясь в серпантине, я нащупывал в свальной кутерьме единственно верную. «Нет, ищу не тебя, каракатица, не тебя, уховертка!» В глазах мельтешило. Как водится, я уже не рад был своей затее. Клара в перьях Лалы-рук, в шкуре Клеопатры, в чьей чешуе? Мимо, мимо. Все не то. Какой позор, не могу догадаться, во что одета собственная жена! Аж взмок. Меня несло в самую гущу, точно в жерло вулкана.

Я устал, присел отдышаться и тотчас увидел ее. Ну конечно же! Ошибки быть не может. Мелькнула и пропала, чтобы явиться вновь. В халате медсестры, испачканном багровыми пятнами, в желтых резиновых перчатках. Жар-птица! Я бросился вслед. Она не убегала, напротив, казалось, манила. «Ты — моя!» — зашептал я торжествующим хамом. Приложив палец к губам, она сделала знак следовать за ней. Мы проскользнули в какую-то темную комнату и тотчас же рухнули на пол, свиваясь. Я целовал скрывавшую лицо марлевую повязку, руками высвобождая сильное взволнованное тело. Но едва я достал, как выражались титаны Возрождения, своего красавчика и изловчился вскрыть складень первый (расхитители гробниц меня поймут), она, точно пробудившись ото сна, в котором ее подменили, или, быть может, поняв половым путем, что обозналась, отпихнула меня, вскочила и, застегиваясь на ходу, выбежала из комнаты, оставив истекающего арлекина лежать в темноте. Я не испытывал ни досады, ни горечи. Только удивление. Как мог я так грубо ошибиться! Принять за супругу эту провонявшую хлороформом куклу! Я был рад, что, пусть и не по своей воле, избежал худшего — развязки. Даровано «продолжение следует».

Я поднялся и зажег свет, чтобы привести себя в порядок. Оглядевшись, обнаружил, что никогда раньше не был в этой комнате. Шкаф, сверху заваленный чемоданами. Витой подсвечник на круглом столе. Колода карт, в которой не хватает шестерки бубен. В углу какой-то тип, привязанный к стулу. На глазах повязка, рот заклеен. Бедняга подпрыгивал вместе со стулом и что-то мычал, вероятно, пытаясь привлечь мое внимание. Я подумал, что это такой маскарадный костюм, и с возмущением спросил, как смеет он пренебрегать общим весельем и веселым обществом. В конце концов, не для того мы с Кларой приглашаем гостей, чтобы они прятались по углам! Вряд ли бы я дождался ответа, если б не догадался разлепить ему рот.

«Я не виноват. Меня по ошибке приняли за хозяина этого дома… — залепетал незнакомец. — Хотели убить, но пожалели…»

«Почему?»

«Почему хотели убить или почему пожалели?» — он дергал плечами, пытаясь ослабить путы.

«Кто эти люди?» — нетерпеливо перебил я его.

«Откуда я знаю… Одеты как-то странно, в масках…»

«Ничего странного, в доме маскарад».

«Понятно… А я сижу здесь, в темноте, и никак не могу понять, что происходит. Развяжите меня», — сказал он.

Его повелительный тон меня взбесил.

«Кто связал, пусть и развязывает!» — я вновь залепил ему рот и, погасив свет, вышел.

Не теряя надежды найти Клару, я ходил, насколько позволяло расположение комнат, кругами, расставляя сети из мельчайших каламбуров и тончайших намеков. Главное, не напрашиваться. Любой-любая хочет быть пойманным-пойманной. Если не словил, значит сам сидишь на крючке. Дама, наряженная зеркалом, с ужасом созерцала звездную бездну an und fur sich. Волшебник, размахивая палочкой, тщетно пытался, заменив одну букву, превратить стол в стул. Девушка в гусарском доломане искала мужское достоинство юноши, одетого в костюм гризетки. Пожал руку человеку в костюме Человека, но, когда он отошел, его рука осталась в моей, понес на задний двор в мусорный бак, открыл, а там уже все забито бесхозными руками. Договорился с нимфой, ковыляющей в прозрачно струящемся хитоне на стеклянных каблуках, встретиться у фонтана, но вместо нее подоспела толстая купчиха с самоваром и, вынув грудь, поманила масляным соском. Ведьмочки подрались, не поделив метлу. Увязался за каракатицей, но только перепачкался чернилами. На одного Пушкина приходилось три Лермонтова и пять Достоевских, да еще под ногами путалась дюжина незваных «пигмеев-Набоковых». Мавр пытался отомкнуть пояс верности, составлявший костюм одалиски. Матрос демонстрировал татуировку…

Три сестры в одинаковых платьях, в одинаковых масках. Являются на все маскарады без приглашения. Страшно спросить, кто они и что им здесь нужно. Ходят втроем, неразлучно, молча, иногда вдруг устраивают живые картины. Принимают посреди зала трагические позы. Одна встает на колени, другая кладет ей на голову руку, третья изгибается, расставив ноги… К ним привыкли, не обращают внимания, вышучивают. Описание маски: из мешковины, наклеенной на картон, с пучками перьев, цветными стеклышками и бусинками, солома, живые цветы, ракушки, клешни краба, бритвы блестят, огрызок карандаша, зеркальце, цепочка, булавки, спички — все это едва держалось не иначе как на соплях, вот-вот осыпется.