Не продавайся 2 (СИ). Страница 8

— Стоять! — рявкнул я так, что даже сквозь кашель услышали все. — Завалю на хер, кто рыпнется.

Вот теперь их качнуло по-настоящему. До этого у них ещё оставалась надежда, что это какая-то мутная подстава, дым, фары, понт, сейчас поймут рисунок и снова навалятся. Но когда из дыма и света на них уже смотрело чёрное дуло, схема у них в головах сломалась окончательно. Пацан с трубой замер как прибитый. Цепной, пригнувшийся от дыма, так и остался в полусогнутом виде и, похоже, сам это понял только через пару секунд. Жила зло щурился, кашлял, матерился сквозь зубы, но тоже не шёл. Он слишком быстро понял, что это уже не детдомовский рамс, где можно дожать толпой, а лотерея, в которой первый смелый вполне может стать первым трупом.

Но я видел и другое: до конца они всё равно не верили. Думали, что я сейчас держу их на понте. Именно это надо было ломать сразу, пока они не начали собирать себя обратно.

Я перевёл ствол вниз и выстрелил в землю перед ними.

Хлопок шарахнул по пустырю так, что даже через кашель и мат он прозвучал как удар лопатой по пустому железу. Пыль, мелкий щебень и сухая грязь брызнули вверх. Пацан с трубой отшатнулся так резко, будто выстрелили ему прямо под ноги. Жила дёрнулся назад уже без всякой гордости. Цепной инстинктивно прикрыл лицо локтем, хотя пуля ушла в землю. Даже те, кто стоял с краёв, теперь увидели главное: это не понт.

Вот теперь всё замерло по-настоящему. Дым ещё тянулся по земле, фары резали его неровными полосами, кто-то кашлял, кто-то шипел сквозь зубы, но вперёд не шёл никто. Все смотрели то на ствол, то на свежую воронку в пыли.

Я поднял взгляд на их лица:

— Следующей завалю.

Никого отдельно я пальцем не показывал. И это было правильно. Пусть каждый примерит на себя свою судьбу сам.

После такого толпа перестаёт быть толпой. Она начинает распадаться на отдельных пацанов, каждый из которых уже думает не про общий наезд, а про собственную шкуру. Именно это с ними и произошло. Их красивая кучность, с которой они ещё минуту назад шли на меня, рассыпалась, закашлялась и потеряла стержень.

— Жила, ты чё, охренел? — бросил кто-то с края, не сводя глаз со ствола. — Ты говорил, детдомовский рамс.

— Да он на понт берёт, — зло выплюнул Жила, но голос у него уже дрогнул сильнее, чем ему хотелось.

— Ну так иди проверь, — сказал я.

Жила не пошёл. Никто не пошёл. Таких желающих не нашлось.

Я поднял руку — слева молча вошёл Игорь. Справа, из тени гаражей, показался Рашпиль.

Для Жилы это был вообще отдельный удар. Я увидел, как у него даже лицо чуть повело. Потому что теперь он видел не просто ещё одного человека на моей стороне. Он видел, что тот, кого он ещё недавно мог считать своим кентом, теперь стоит уже не рядом с ним, а рядом со мной.

— Я же сказал, — заговорил я, — что теперь со старшими в раскладе. А Жила тему попутал.

Никто теперь не перебил и не дёргался.

— Кто что хочет предъявить прямо сейчас — с ветерком прокачу. Выскажите предъяву Шмелю. Желающие есть?

Я чуть повёл стволом в сторону машины и добавил:

— Пацаны, проводите тех, кто предъяву хочет кинуть. А остальные — свалили.

Один из рыночных первым сорвался:

— Слышь, Жила, ты чё не сказал, что это со взросляками рамс?

Вот это было, пожалуй, самое вкусное. Потому что в один миг главный вопрос сменился. Ещё недавно они пришли спрашивать с меня. А теперь уже спрашивали со своего.

— Да ну его на хер, — бросил второй, пятясь. — Я валю.

— И я, — сразу отозвался ещё один. — Это не тот базар.

— Пацаны, вы чё?.. — начал Жила, но поздно.

Его уже не слушали.

Рыночные начали выходить из невыгодного захода. Быстро, нервно и уже без прежней уверенности. Потому что одно дело — приехать ставить на бабки борзого детдомовского. И совсем другое — внезапно понять, что перед тобой уже не мальчик с гонором, а волки.

Цепной ещё пытался держать лицо. Стоял, щурился в свет, молчал, будто искал, как бы это всё откатить обратно. Но и он уже не шёл вперёд. Он держал цепь в руке, но уже понял, что зашли рыночные не туда.

Толпа начала стремительно рассасываться.

А Жила остался.

Уйти вместе со всеми он не мог. Остальные ещё могли потом отбрехаться: мутный заход, не тот рамс, лишнее пошло. А он не мог. Он сюда привёл толпу. Он всех собирал… продавал. Но главное — именно на него был направлен ствол моего пистолета.

И Жила теперь стоял посреди пустыря один.

Сначала он ещё не понял, что остался один по-настоящему. Всё крутил головой, ловил глазами своих, будто сейчас кто-нибудь всё-таки вернётся. Но никто не возвращался.

— Э, стоять! — рявкнул Жила в темноту вслед уходящим. — Вы куда? Пацаны!

С края пустыря ему отозвались не сразу. Потом чей-то голос зло и глухо бросил из темноты:

— Сам стой. Ты нас в порожняк вписал!

— Да вы чё несёте? — вскинулся Жила. — Тут всё ровно было!

— Сам с ним теперь и базарь, — бросил другой голос. — Это уже твой косяк.

Жила стоял посреди пустыря, переводя взгляд с одного темнеющего силуэта на другой, и я видел, как до него медленно и очень зло доходит простая вещь: назад их он уже не соберёт.

Он выругался сквозь зубы, коротко, с ненавистью, уже не зная, кому именно. Потом медленно повернулся обратно ко мне.

Теперь это был уже совсем другой разговор.

— Старшие, значит? — скривился он. — Ты, я смотрю, красиво завернул.

— Я не заворачивал, — сказал я. — Я тебе сразу показал, что пришёл не один. Просто ты не сразу понял.

Жила глянул на машину, на фары, потом на Рашпиля и медленно покачал головой.

— Продался Рашпик… — процедил он.

Хорошо, что Рашпиль не услышал, а следом Жила снова обратился ко мне.

— Думаешь, тебя это спасёт? — спросил он.

— Думаю, что тебе надо не обо мне заботиться, — ответил я. — Ты и без меня себе лихо могилу роешь.

— Сильный заход, — прошептал Жила. — Для детдомовского.

— Привыкай, — ответил я.

Жила аж поёжился от этого слова. Парень он был сообразительный и потому хорошо понимал, что, когда я говорил про рытьё могилы собственноручно, я нисколечко не преувеличил. Расклад для этого пацана на максимальных скоростях катился в пропасть.

— Ты кого тут из себя строишь? — выдал Жила с истерической ноткой.

Рашпиль справа коротко хмыкнул. Игорь вообще молчал. Стоял и смотрел.

— Хреновая ситуация, Жила, — я вздохнул. — Честно, и врагу такого не пожелаешь. Вот только проблема в том, что ты сам себя в такую ситуацию загнал. И заставил меня ставить тебя перед выбором. Выбирай теперь — у тебя есть два варианта, и оба откровенно дерьмовые.

— Ты о чём… — прошипел Жила.

— О том, что ты либо прямо сейчас садишься в тачку и мы подвозим тебя к Самату, где ты используешь всё своё красноречие, чтобы выдернуть его на встречу со мной завтра…

Я намеренно сделал паузу, давая пацану переварить момент.

— Либо чё… — не выдержал он.

— Либо я пошлю туда одного из близнецов и скажу, что Жила исчез.

— С хрена ли я исчез, ты чё, мне угрожаешь? — тотчас вспылил он.

— Рот закрой! — оборвал я.

Он осёкся, глядя на пистолет в моей руке.

— А исчез ты потому, что это твой единственный шанс сохранить свою шкуру целой. Ты сам на ровном месте приплёл к проблеме Самата проблему с пацанами. Думаю, что ты понимаешь — за сегодняшнее они с тебя будут спрашивать.

— Заткнись, — выдохнул он от злости, которая не знала, куда себя деть.

Он стиснул зубы так, что скулы заходили ходуном. Жила злобно щурился, но уже слушал — выбора не было.

— Я-то заткнусь, — продолжил я. — А вот ты сюда привёл людей и остался ни с чем. Со стороны понимаешь, как это будет выглядеть? Рынок зашёл на детдом, не вывез, посыпался. Представляешь, как у Самата глаза на лоб полезут, когда ему сообщат? Я потому и говорю, что у тебя единственный шанс выжить — испариться.

У него зло блеснули глаза.

— Ты…

— Подожди, — оборвал я. — Ты не горячись понапрасну — делу не поможешь, а нервные клетки не восстанавливаются. Да и вообще я что, по-твоему, не человек?