Тяжелый случай (СИ). Страница 3

— Я распоряжусь о еде.

— Куриный бульон и сухари, — уточнила я.

Чудеса чудесами, но после нескольких дней почти полного поста лучше не рисковать.

— У тебя поменялись вкусы?

— Не только вкусы. Близость смерти вообще меняет перспективу, знаешь ли.

Военный инженер как-никак. Значит, не любимый родственничек какого-нибудь влиятельного лица, такие под пули не попадают.

— Знаю, — эхом отозвался Андрей. Смотрел он на меня по-прежнему странно. Изучающе. — Еще как меняет.

Пауза затягивалась. Я посмотрела на графин — жаль, все выпила, это бы помогло заполнить молчание. Разозлилась на себя. Ну смотрит на меня мужик — как будто мужики на меня никогда не смотрели. Ну изучает — любой бы на его месте озадачился, если бы почти готовая покойница восстала и начала строить прислугу. Мне-то что? Близок он мне не больше — и прежней Анне тоже, судя по всему, — чем случайный попутчик в поезде.

Я заставила себя посмотреть ему в глаза. Какое-то время мы снова мерялись взглядами.

— Дай-то бог, — сказал он. — Впрочем, я уже ни на что не надеюсь. Такие, как ты, не меняются.

Он шагнул за дверь, не дожидаясь моего ответа. Тут же внутрь проскользнула Матрена. В одной руке — ведро с водой, в другой — кувшин с кипятком. Но вместо того, чтобы поставить их в комнате, она прошла за ширму у стены. Повозилась там — слишком уж долго повозилась. Вернулась.

— Вы бы прилегли, милостивица. Я сейчас бинты принесу и помогу вам обмыться.

Уборная, вспомнила я. Там, за ширмой, — уборная. Помесь гардероба и совмещенного санузла.

Едва сиделка ушла, я шмыгнула в уборную. Не тратя время на разглядывание мрамора и позолоты, поставила на пол здоровенный медный таз. Нашла ковш, чтобы развести воду до нужной температуры, и наконец-то содрала ночнушку. Глянула вниз — на свое новое тело.

Мать моя женщина!

Глава 2

Бог с ними, с мелкими кровоизлияниями по всей коже. Проявления сепсиса, пройдут, если — когда! — выздоровею. Но живот от пупка и ниже наглядно демонстрировал, как старательно лечили мою предшественницу. Синяки от банок, ожоги от горчичников и крупные пузыри — то ли от них же, то ли еще от каких-то химикатов. Сочащиеся сукровицей следы пиявок, которые должны были высосать дурную кровь. Все по последнему слову науки. Ибо надобно вызвать отток крови от участка воспаления и оттянуть гнев природы от жизненно важных органов.

Попадись мне этот дикарь с ланцетом, я его его же ланцетом…

Стоп.

Григорий Иванович не дикарь. Далеко не дикарь. Он весьма образованный человек по меркам своего времени. И не факт, что лет через двести привычные мне методы не станут выглядеть дикими: вспомнить только, как изменились подходы после полной расшифровки человеческого генома.

И Андрей, похоже, действительно заботился — если не о жене, то о будущем ребенке. Как всегда, благими намерениями…

Ладно, оставим в покое историческую медицину, все равно с ней ничего не поделать. Лучше посмотрим, что мы имеем.

Девятнадцать лет. Самая красивая дебютантка позапрошлого сезона — по крайней мере так решили в свете.

«Красота — это драгоценнейший дар природы, талисман слабой и беззащитной девицы, которым она повергает к своим ногам неустрашимого героя, пленяя его навеки», — твердила маменька. И Аня верила.

Герой действительно нашелся быстро. Правда, почему-то падать к ее ногам не торопился. Предложение сделал, да. Однако радости брак не принес. Мало того, что этот старикан требовал всяких гадостей вроде супружеского долга, так еще и вместо того, чтобы дать молодой жене блистать в столице — ему же на пользу, между прочим, все знают, что карьеры делаются не на полях сражений, а в гостиной, — увез куда-то в тьмутаракань. Вместо изысканных кавалеров — провинциальные дворянчики, вместо влиятельных дам, среди которых можно было бы занять достойное место, став хозяйкой собственного салона, — барыни в старомодных платьях, и беседы у них глупые: урожай, посевы, плуты-приказчики, цены на ткани… Тоска!

Я тряхнула головой. Вылила на нее пару ковшей воды. Полегчало.

Ладно. Что-нибудь полезное — по-настоящему полезное — в этой девятнадцатилетней головке есть? Беглые французский и английский. Берем, пригодится. Танцы. Пение и фортепиано.

М-да…

Я копалась в чужих воспоминаниях, будто в кадрах старой кинохроники.

Я размазываю по лицу слезы и сопли. Колени болят, но куда сильнее жжет седалище. И память — короткий свист, обжигающая боль, паузы между ударами страшнее самого удара. Спокойный голос маменьки: «Только потаскухи читают о незаконной страсти! Будешь стоять на коленях в углу до вечера!»

Больше Анна в жизни не раскрыла не только «Новую Элоизу», но и подобающие девице «Письма о долге женщины».

Я поежилась, плеснула еще теплой водички — согреться.

С книгами и науками ясно. Что еще? Изящное рукоделие. Безделье — грех и позор, поэтому у барышни, а позже дамы в руках всегда должна быть работа. Рисование. Учитель попался на удивление хороший, дав практически курс академической живописи. Что ж, не найду, куда себя приложить, начну писать портреты и салонные натюрморты. Буду продавать от лица мужа.

Я захихикала, представив себе это самое лицо, когда оно — он, в смысле — обнаружит свою подпись под какой-нибудь новой интерпретацией «Свободы на баррикадах». И как губернатор Светлоярска будет объяснять сие вольнодумство в Петербурге.От этой мысли я расхохоталась в голос.

Зря. Колени подкосились, и я осела прямо в таз. Чудо, что не свалилась. Рановато разбегалась.

— Барыня, да что же вы! — заохали за спиной. — Да как же… Да что ж я барину скажу, точно дитя малое, ни на минуточку оставить нельзя!

Я вытерла глаза. Отдышалась. Огляделась.

Да, изящно обставленная уборная превратилась в постирочную. Лужи. Ночнушка мокрым комом на полу. Таз с помутневшей водой. И посреди этого безобразия голая мокрая барыня. Слабая, но совершенно довольная жизнью.

Хотя бы потому, что эта жизнь у меня пока есть.

Вот только батарейка села, окончательно и бесповоротно — первый порыв бодрости, поднявший меня с постели, улетучился и навалилась слабость. Ничего. Это пройдет.

— Давайте-ка, милостивица.

Сиделка ухватила меня под мышки. Силища у этой невысокой бабы оказалась неженская — вздернула меня на ноги, будто младенца.

Я позволила Матрене вытащить себя из таза и усадить на низкую мраморную лавку у стены. Бог знает, зачем ее сюда поставили, но сейчас она пригодилась. Гравитация в этом мире работала исправно, и спорить с ней в моем нынешнем состоянии было себе дороже. Физические кондиции — как у пациента, только что отошедшего от наркоза. Вроде все работает, но с оговорками.

Спасибо, что вообще работает после того как это тело девять дней умирало. Умирало, да не умерло. Это главное. Остальное — детали.

— Ну вот, барыня. — Матрена обернула меня простыней. — Что ж вы как дитя малое, сами в таз полезли, воду расплескали всю. Я бы вам ванну набрала, как полагается, и…

— Стоп, — перебила я. — Никакой ванны.

Во-первых, ждать эту самую ванну мокрой и сидя на каменной лавке я не собиралась. Во-вторых, не хватало мне, волшебным образом избавившись от одной инфекции, тут же организовать себе вторую, плюхнувшись в ванну.

Она замерла.

— Как это — никакой?

— Вот так. Помоешь меня аккуратно, из ковшика, с мылом. И мыло достань хорошее, французское.

Вот в чем-чем, а в жадности Андрея не упрекнуть. Жену он обеспечивал, как сказано в законе, «сообразно своему состоянию». Жаль только, прежняя Анна не вдавалась в подробности, чем он зарабатывает… точнее, как он делает деньги. Явно ведь не в офисе сидит с девяти до шести.

— Барыня, так вы всегда ванну любили. Да и… — Матрена растерянно обвела рукой наше поле боя: таз, лужи, мокрые тряпки. — Непорядок.

— Плевать на порядок. Я не желаю ждать ванну.

Лицо Матрены разгладилось, как у человека, узнавшего показавшуюся поначалу странной мелодию. Барыня капризничать изволит.