Тяжелый случай (СИ). Страница 24

— Может, и поближе где найдется, я разузнаю, — сказал Степан.

— Полагаюсь на вас, — повторила я. — Черный коридор, людскую и девичью мыть щелоком. Окна открывать проветривать, чтобы дышать было чем. Это понятно?

Оба кивнули. Степан — сразу, экономка — помедлив.

— Дворовым, и больным, и здоровым, воду давать только кипяченую. Посуда отдельная для здоровых и для больных. Замачивать щелоком, мыть кипятком.

— Барыня, где я руки возьму, если вы велите больным в девичьей прохлаждаться? — не выдержала экономка.

— Свои испачкаешь, — отрезала я.

— Я буду жаловаться Андрею Кирилловичу.

— Хоть в сенат, хоть самому государю императору.

— Я немедленно подам на расчет!

Я прищурилась.

— Подавай. А я напомню Андрею Кирилловичу, что вы — лицо материально ответственное, и посему отпускать вас из дома с рекомендациями до полной ревизии неразумно. Но, поскольку заставлять работать человека, желающего уволиться, несправедливо по отношению к нему — отправитесь прохлаждаться в девичью.

— Вы не посмеете!

— Почему? Экономке полагается отдельное помещение, пока она экономка. А не пойми кому… — Я демонстративно пожала плечами.

Серафима Карповна побелела. Я даже успела испугаться, что мой блеф — насчет запирания в девичьей с больными — был перебором и экономка хлопнет дверью прямо сейчас, а мне потом разгребать еще и это. Однако дурой она не была и сумела сообразить, что расчет — даже расчет после ревизии, проведенной обозленной, но не слишком сообразительной барыней, — это одно. А расчет без рекомендаций — совсем-совсем другое.

— Как прикажете, Анна Викторовна, — ровным голосом произнесла она.

Плюс один враг в этом доме. Но об этом я подумаю потом. Пока — спрятать пальцы в складках юбки, чтобы не видно было, как руки трясутся от слабости.

— Дальше. У больных всегда должно быть в достатке кипяченой воды. Распорядитесь понятным для них языком, что пить надо понемногу и часто.

Если я попытаюсь напоить дворню электролитной гадостью, они взбунтуются. Придется придумывать что-то еще.

— Еще пусть в девичью и людскую поставят по большой крынке с рассолом из-под квашеной капусты. Его пить по мере сил и желания.

— Как от похмелья? — хмыкнул Степан. Опомнился. — Простите, барыня.

— Примерно так. Еще распорядитесь, чтобы Федора приготовила на всех овсяный кисель — но не ждала, пока застынет, а так подала. И жидкую кашу из толокна. Ясно?

Степан коротко кивнул. Серафима Карповна процедила сквозь зубы «как прикажете» с интонацией, обещающей мне вечные муки.

— Выполнять, — подвела я итог.

И, как бы мне ни хотелось доползти до спальни и рухнуть в кровать, нужно еще поговорить с поваром и кухаркой. С кого начать?

Наверное, с того, от кого можно заранее ждать больше проблем.

Значит, пойдем в черную кухню. Самой искать или экономке велеть? Пока она мне экскурсии проводит, работать некому.

Все сомнения разрешил громогласный вопль.

— Где эта дура ленивая шляется? Сдохла, что ли?

Глава 16

Голос шел из-за двери ближе к концу черного коридора. Сочное, хорошо поставленное контральто — таким бы романсы петь, а не работниц костерить.

А дура, видимо, та самая девчонка, которая «при кухне я». Лежит в девичьей пластом и голову поднять не может. Поздновато что-то кухарка спохватилась.

Или не поздно? На часы я не смотрела, но, судя по серой хмари за окнами и тому, что, когда я спустилась, дворня еще не расползлась по рабочим местам разносить заразу — утро раннее. Однако барин уже в присутствии. Видимо, следует правилу «Кто рано встает — тому бог подает».

Правда, мне сегодня с утра он подал полдома с поносом и кухарку, способную перекричать паровозный гудок.

Я двинулась на голос. Ноги подгибаться перестали — компенсаторное перераспределение ресурсов. Или, если не пытаться умничать: организм понял, что присесть ему в ближайшее время не светит, и понес на морально-волевых.

Я толкнула дверь в людскую кухню. В нос ударил запах кислого тряпья и чего-то сладковатого, кажется, подгнивших овощных очистков. Это амбре не могла перекрыть даже вонь прогорклого жира, исходящая не то от котлов, не то от сальных свечей, налепленных тут и там прямо на поверхности.

В дальнем углу кухни, загораживая раскрытый сундук, возвышался необъятный зад в когда-то красной, а теперь коричневой юбке. Из сундука гулко, как из бочки, доносился голос, продолжающий костерить помощницу. Наконец хозяйка зада выпрямилась, оказавшись бабой рослой и крепкой. Не жирной — а именно крепко сбитой, с широкой от постоянного таскания чугунков спиной. И становилось понятно, почему кухонная девка предпочла работать, несмотря на болезнь, опасаясь разозлить кухарку. Бицепсам под закатанным рукавом позавидовал бы иной качок. Такую, поди, даже мужики боятся: приложит ухватом, и можно сразу поминки заказывать. На голове у Федоры — а вряд ли это был кто-то другой — красовалась косынка, некогда белая, а сейчас напоминающая карту: на серой глади морей желтые материки застарелых пятен жира и бурые архипелаги неизвестного происхождения и серая гладь общим фоном…

С кажущейся легкостью она одной рукой выдернула из сундука мешок, второй захлопнула крышку и бухнула мешок поверх, разразившись тирадой о бестолковых и ленивых девках, из-за которых все приходится делать самой.

Я потерла переносицу, жалея, что у меня нет надушенного платка — заткнуть нос, как это сделала экономка в девичьей. Запахи там, конечно, были специфические, но и источники очевидны.

Здесь источников неземного амбре — а заодно и инфекции — было столько, что впору начинать составлять акт санитарного обследования.

Стол: массивный, деревянный. Столешница лоснится от въевшегося жира. Отличная питательная среда, можно посевы на ней выращивать.

Разделочные доски — зачем они, если, судя по зазубринам на столе, кухарка спокойно использовала его для резки всего на свете? С бурыми разводами то ли от мяса, то ли от свеклы, то ли от разросшихся патогенных культур.

Под лавками — толстенный культурный слой из луковой шелухи, обрезков овощей и прочего кухонного мусора. Находка для будущих археологов. Станет, лет через тысячу.

Тряпка на краю лавки, живо напомнившая мне дешевые столовые, где такими тряпками протирают пластиковые столы, отчего те чище не становятся. Эта выглядела так, будто ею и пол мыли. В самом деле, зачем заводить несколько тряпок, когда и одна прекрасно справляется с задачей равномерного распределения грязи по всем поверхностям.

Бочка с водой у стены. Без крышки. Огонек свечи отражался в поверхности воды, высвечивая заодно какой-то мелкий мусор. Не то дохлых насекомых, не то… Гадать не хотелось.

Идеальная учебно-демонстрационная модель фекально-орального механизма передачи, коллеги с кафедры инфекционных болезней обзавидовались бы. Можно просто привести студентов и попросить их найти хотя бы одну поверхность, которая не является фактором передачи. Готова поспорить, не нашли бы.

Под ноги метнулся черный таракан размером с полпальца. Я взвизгнула и взлетела на лавку. Ничего не могу с собой поделать, фобии на силу воли плевать.

Федора обернулась. Рот ее, раскрытый для очередного залпа ругани в адрес бестолковой девки, так и остался открытым — только слова стали другими. Вместо мата вышло что-то вроде:

— Ба… Анна Викт…

Она осеклась. Перевела взгляд с моего лица на мои ноги, стоящие на лавке, обратно на лицо и снова на ноги. На ее физиономии последовательно сменились три выражения: испуг, изумление и — я готова была поклясться — злорадное предвкушение. Барыня на лавке посреди людской кухни — это ж какой подарок для дворовых сплетен.

А я стояла и понимала, что слезть не могу.

Нет, теоретически — могла бы, конечно. Спрыгнуть, шагнуть, переступить. Если бы я была здорова. Но когда колени подрагивают и голова кружится, лучше даже не пытаться спрыгнуть. Приложусь об этот жирный пол с грацией мешка с картошкой. И тогда сплетня превратится из забавной в эпическую.