Тяжелый случай (СИ). Страница 16

Его мягкая обходительность исчезла. Доктор говорил страстно, почти умоляюще.

— Кратковременное улучшение, родильнице кажется, что она начинает выздоравливать, она встает с постели. Родственники радуются вместе с ней, пока лихорадка не возвращается и не валит ее с ног. Родные бегут за врачом, но врач уже не в состоянии ничего сделать, потому что организм исчерпал последние силы.

Он говорил искренне, чтоб его. Он действительно верил в это — что он пытается меня спасти, что я сошла с ума или намеренно хочу умереть.

Потому что поверить мне, позволить мне действовать по-своему означает признать: всю свою жизнь, с восемнадцати лет, когда он получил диплом врача, он лечил неправильно. Самому мгновенно отобрать у себя весь смысл собственной долгой жизни, когда она уже начинает катиться к закату.

Способен ли на это хоть один живой человек?

— Вы образованны. Вы воевали. — Казалось, еще немного, и он схватит Андрея за рукав для пущей убедительности. — Вы знаете: в бою промедление смерти подобно. Здесь то же самое. Если мы не действуем сейчас — завтра будет поздно. Вы уже похоронили сына, похороните и супругу.

Андрей прикрыл глаза. Всего на миг, но это почти незаметное движение казалось сильнее любого крика.

Однако доктор тоже его увидел.

— Я понимаю. Анна Викторовна — ваша супруга. Вы хотите уважать ее волю. Это благородно. — Голос стал мягче. — Но посмотрите на нее. Послушайте, что она говорит.

Он отступил так, чтобы видеть нас обоих, повел рукой в мою сторону.

— «Эксперимент!» — почти выкрикнул он. — Какой здоровый человек называет собственную жизнь экспериментом? Это болезнь говорит, Андрей Кириллович, а не ваша жена. Лихорадка. Анна Викторовна не сознает, что творит. Она не может принять решение за себя — так же, как ребенок не может решить, нужна ли ему ампутация гангренозной ноги. Он будет кричать, сопротивляться, умолять не трогать. Но мы — взрослые. Мы знаем: если не отрезать — он умрет.

Он перевел дыхание. Вытер лоб платком.

— Вы мужчина. Глава семьи. Ответственность на вас. Не позволяйте больной совершить самоубийство только потому, что она не осознает последствий. Будьте милосердны. Спасите ее, как подобает мужу — даже от нее самой.

Андрей медленно, тяжело повернул голову к врачу. Перевел взгляд на меня. На графин с раствором электролитов. Снова на меня.

Я молчала. Все, что я могла сказать, уже было сказано. Начнут действовать — буду сопротивляться. Сколько получится.

Андрей тоже молчал.

Доктор, решив что говорить больше не о чем, вынул из кармана кожаный футляр. С ланцетом, судя по всему.

Андрей отвернулся от меня. Шагнул к доктору — и я перестала видеть лицо мужа.

— Григорий Иванович, я благодарен вам за все, что вы сделали для меня и для моей жены. Однако венец Господа Бога тяжеловат даже для вас. Пожалуйста, оставьте нас.

Пальцы доктора, уже подцепившие застежку кожаного футляра, замерли. Лицо утратило привычно доброжелательное выражение, явив искреннюю растерянность. Он просто не мог поверить, что его, светило губернской медицины, останавливают в шаге от спасения пациентки. Готова поспорить, про венец Господа он даже не услышал.

— Ваше превосходительство… Андрей Кириллович, помилуйте, — попытался он воззвать к здравому смыслу. — Это же верная смерть! Вы не можете…

— Я сказал — оставьте нас. Счет пришлете с мальчишкой.

Андрей не повысил голос ни на полтона, но столько в нем было холодной власти, что доктор отшатнулся и побледнел.

В следующий момент Григорий Иванович справился с собой. Уязвленная гордость профессионала помогла. Губы сжались в тонкую линию, плечи распрямились. Взволнованный спаситель превратился в оскорбленного мэтра, который столкнулся с дремучим, упрямым невежеством.

— Как вам будет угодно, — сухо произнес он. — Вы хозяин в собственном доме, и над вашей женой нет власти превыше вашей — кроме Господней. Однако мой долг обязывает меня сообщить: с этой минуты я слагаю с себя всякую ответственность за здоровье Анны Викторовны. Исход вашего… эксперимента будет лежать исключительно на вашей совести, Андрей Кириллович.

В его взгляде, обращенном на меня, христианская жалость к умалишенной мешалась с брезгливостью по отношению к источнику неприятностей.

— Агония может быть крайне мучительной, Анна Викторовна. Я должен вас предупредить.

«Я знаю», — едва не вырвалось у меня.

Он распахнул дверь, помедлил на пороге. Я подобралась — неужто передумал?

— Когда состояние вашей жены ухудшится, присылайте за мной, — произнес он с видом великомученика. — Я — врач. Я не держу зла на ослепленных горем людей и не откажу в помощи даже тем, кто отверг ее сейчас. Что смогу — сделаю, остальное в руках Господа.

Он коротко, безупречно вежливо поклонился.

— Честь имею.

«Я тоже служу, и я тоже знаю, что такое долг», — говорила эта фраза.

Дверь за ним закрылась. Мягко, аккуратно, без малейшего хлопка — Григорий Иванович не позволил себе скатиться в истерику, сохранял лицо до конца.

Я медленно выдохнула, обмякая в кресле. В голове зазвенело, и задрожали руки. Ушел? Совсем? Да, вот скрипнула дверь. Вот застучали лошадиные копыта.

Ушел.

Только в комнате слишком долго было тихо. Я вздохнула. Посмотрела на Андрея.

— Спасибо.

И оцепенела под его взглядом.

Глава 11

Кажется, лучше бы здесь остался доктор с его ланцетом. Кровопускание прикончило бы меня быстро, а лицо Андрея выражало слишком явственное желание убивать меня медленно.

Только за что?

— Ты. Не. Бредишь.

Я кивнула. Он шагнул ближе.

— Бред не рождает знания о химии. Горячка не рассказывает о Фарадее.

Неужели он так взбеленился только потому, что жена оказалась образованной? Не первый мужчина в моей жизни, которого это раздражает.

Нет, сейчас дело в чем-то другом.

— И ты не одержимая. Бесы не знают о поташе и электричестве — в аду вряд ли провели телеграфные провода.

Наверное, надо было улыбнуться в ответ на шутку. Не получилось. Потому что его улыбка не коснувшись глаз, превратилась в оскал. Он склонился надо мной, опираясь на ручки кресла. Слишком близко, так что его бешеный взгляд заслонил все.

— Ты — чудовище.

Да что я сделала-то? Весь сегодняшний день я дальше уборной от кровати не отходила. Однако в его голосе было столько убежденности, будто он поставил на место последнюю деталь пазла.

— Два года, Анна. Два года твоих бесконечных капризов, жеманства и истерик. Зачем? Ради чего был этот спектакль?

И что, спрашивается, ему сказать? Что я не виновата в том, что у губернатора хватило духа наводить мосты под пушечными ядрами — или чем там занимаются военные инженеры, — но не хватило пороху выдержать женские истерики? Которые к тому же закатывала не я!

— Я не понимаю, о чем ты…

— Когда я попросил тебя вести учетные книги нашего хозяйства, ты швырнула их на пол при прислуге. Топтала ногами. Кричала, что от чисел у тебя мигрень.

Я помнила. К сожалению.

— Мне было сложно разобраться.

— Хлорид натрия. Карбонат калия. Кислотно-щелочное равновесие. — Он загибал пальцы. — Женщине, которая оперирует такими терминами, сложно разобраться в учетных книгах?

Вообще-то — да. У меня получилось далеко не сразу.

— Когда я заговорил про телеграф, ты зевнула. «Какая скука, Андрей!» Помнишь?

Я молчала. Отпираться было бессмысленно.

Он оттолкнулся от кресла, едва не уронив его вместе со мной. Шагнул к окну. Несколько секунд смотрел в темноту во дворе, потом резко развернулся.

— Электричество в телеграфных проводах — нервах, которые передают сигналы мышцам, — процитировал он. Слово в слово. Инженерная память, чтоб ее. — Это ведь ты сказала? Полчаса назад? Про тот самый телеграф, который наводил на тебя такую невыносимую скуку, когда я пытался о нем рассказать?

Я открыла рот — и закрыла. Сказать правду — невозможно. Соврать — он считывает ложь мгновенно.