Тяжелый случай (СИ). Страница 1

Докторша. Тяжелый случай

Глава 1

Прибью Романа! Вот прямо сейчас голову от дивана отклею и прибью. В ординаторской и так дышать нечем с утра, когда солнце со стороны окон — а он опять обогреватель включил. Мерзляк. Это мне в моем почти почтенном возрасте полагается мерзнуть, а его должна любовь греть. Или кровь там, молодая, горячая.

— Роман Петрович, опять ты за свое, — проворчала я. — Отключи ты эту дурацкую печку!

— Бредит, голубушка, — прошелестел женский голос. Это еще кто?

Да что ж мне хреново-то так? Ну жарко, ну пот ручьем. Но даже глаза открыть не получается. И живот болит. Очень характерно болит, только куда сильнее чем обычно, хотя по всем прикидкам мне еще неделя до…

— Интересно, кто этот Роман Петрович? — От незнакомого низкого голоса я сразу закоченела, даром что жара.

Какого?.. Я резко села и тут же повалилась обратно: голова закружилась, и потемнело в глазах. Но и того, что я увидела, хватило, чтобы понять: работать надо меньше. А будешь спать два часа за трое суток — не только киношка про русскую старину примерещится. С изразцовой печкой в углу, бабкой в фартуке и двумя мужчинами в сюртуках или как эта фигня называется.

«Полуденный сюртук», — приплыла невесть откуда мысль. И следом: «Андрей опять сердится».

Андрей?

Да пусть хоть сердится, хоть матерится, мне-то…

Муж?

Память мгновенно подсунула зеркало, в котором отражалась блондинка в атласном платье цвета слоновой кости и в фате. Потом — другое зеркало, но эта же блондинка в роскошном бальном наряде, драгоценностей столько, что глаза слепит.

И я совершенно точно знала, что эта ходячая ювелирная лавка — я сама.

Анна Викторовна Дубровская, в девичестве…

Что за…

— Сделаю кровопускание еще раз, — перебил мои — или не мои? — мысли третий голос.

Спокойный, уверенный голос специалиста, знающего, что прогноз неблагоприятный, но делай что должно, и будь что будет.

Кровопускание?

Что-то звякнуло, кто-то вытянул мою руку из-под одеяла.

Да эти дикари меня угробят! Я заставила себя раскрыть глаза. Лезвие в мужской руке было совсем рядом. Я дернулась, выхватывая его — глупо, по-бабски. Боль обожгла ладонь — нечего за острые предметы хвататься. Порезалась, зараза!

Зараза во всех смыслах.

— Руки мыть научись сперва и уличную одежду снимать перед тем, как к пациентам лезть, эскулап хренов! — рявкнула я.

Нежным голоском кисейной барышни, а не хорошо поставленным «профессорским» тоном.

Доктор отшатнулся. Впрочем, лицо его сразу приобрело характерное выражение «на больных не обижаются».

— Матрена права. Анна Викторовна бредит. Это случается при родильной горячке. Тяжелый случай, к сожалению.

Он склонился ко мне и попытался разжать мой кулак. Каким-то чудом я умудрилась выдернуть руку и спрятать ее себе под поясницу. Вместе с ланцетом.

Родильная горячка, значит. Послеродовый сепсис. С приплыздом тебя, Анна Викторовна. Действительно тяжелый случай, я бы сама никаких гарантий не стала давать, а уж тут…

Кровопускание. При сепсисе. Гениально! Давайте еще кровопотерю к интоксикации добавим, чтобы наверняка. Чтобы статистику не портить. Раз от родильной горячки должны умирать восемь из десяти пациенток — значит, и эта помрет.

Я заставила себя поднять веки, посмотрела на врача. Круглое, немолодое лицо с уже привычным мягким и добрым выражением, бородка клинышком — прямо Айболит. Вот зайчиков бы и пользовал, а к людям не лез.

Хотя зайчиков тоже жалко.

— Григорий Иванович… — Имя всплыло в памяти само. Хорошо, что у меня осталась память. — Извольте одеться и покинуть мой дом, пока я не засунула ваш ланцет вам…

Опомнившись, я закашлялась. Впрочем, и притворяться почти не пришлось: горло будто наждаком драло. Неудивительно: температура, интоксикация, да еще и натопили так, что здоровый-то сварится, не то что больной.

Доктор повернулся к моему мужу. Вот только мужа мне и не хватало для полного счастья.

— Андрей Кириллович, позовите кого-нибудь, чтобы держали. Анна Викторовна не понимает, что творит.

— Не нужно. — Все тот же ледяной голос. — Анна всегда поступала наперекор здравому смыслу. И если она намерена отправиться на тот свет, кто мы, чтобы ей мешать?

— Вы — супруг, а я — врач, — неожиданно твердо произнес доктор. — И наш с вами долг…

— … позаботиться о ее душе. Вы сами сказали, что…

— Ну не при пациентке же!

— Глупо. Человек должен иметь возможность подготовиться к смерти. По крайней мере я бы хотел, чтобы…

— Вы мужчина. Вы воевали и привыкли смотреть в лицо смерти.

— Вы преувеличиваете слабость женского характера. Если бы вы знали Анну так же хорошо, как я… — Я скорее кожей почувствовала, чем услышала холодную усмешку. — Характер у нее всегда был сильный. Жаль только, сила эта направлена на удовлетворение собственных капризов. Пусть поступает как хочет. Она сделала выбор, и я готов уважать ее решение.

Я медленно — очень медленно, чтобы никто не заметил, — выдохнула. Мой местный муж, возможно, спас мне жизнь, отказавшись меня спасать. Спасибо тебе за безразличие, «дорогой».

— По крайней мере у нашего сына на небесах будет мать. Может, хоть там она вспомнит о своих обязанностях.

Сына! Разум тут же подкинул боль — будто судорога сводит весь живот от ребер до таза, — бесконечную усталость, в конце — не радость, а только облегчение оттого, что все закончилось. Теплый сверток в руках и мой — в смысле — не мой голос: «Отдайте кормилице».

«Я бы хотел, чтобы ты кормила сама. Ученые говорят…»

«Вот пусть ученые и кормят. Не хватало мне еще стеснять себя из-за ребенка».

Дура! Господи, какая дура! Но, чем бы ни руководствовалась прежняя Анна, учитывая все обстоятельства, решила она правильно. При сепсисе инфицированы все биологические жидкости и…

«На небесах».

У меня перехватило дыхание.

Значит, не помогло.

Впрочем, чего ожидать? Теми же руками, которыми занес инфекцию пациентке, доктор перерезал пуповину. Даже в наше время пупочный сепсис…

Стоп. Все, хватит. Никакого больше «нашего времени». Я здесь. Отсюда мне и выкарабкиваться. Если получится.

Но как же меня занесло-то сюда?

Память услужливо подсказала: нога соскальзывает с истершейся за десятки лет ступеньки, перила вырываются из рук. Удар. Один, второй, пятый, десятый. Темнота.

От работы кони дохнут. Впрочем, как выясняется, не только кони.

Не так уж сложно навернуться с лестницы после пары суток без сна. На кафедре комиссия уже который день треплет нервы, потом второе подряд дежурство: пришлось подменить заболевшую коллегу. Ночные дежурства в роддоме в принципе спокойными не бывают: так уж матушка-природа устроила, что чаще всего рожают под утро. А когда на фоне плановых родов и экстренного кесарева прорывает канализацию, потому что роддом этот еще при Сталине строили, становится совсем весело.

Утром, уже собираясь в универ читать лекцию, отвлеклась на телефонный звонок — и финита ля комедия.

Хорошо, что рыдать по мне некому. Здесь, кажется, тоже, но здесь я еще побарахтаюсь. Надеюсь.

Доктор окинул меня оценивающим взглядом, однако забрать или потребовать у меня свой ланцет больше не пытался. Почему — стало ясно, когда оба мужчины вышли за дверь.

— Боюсь, к утру все будет кончено, — сказал Григорий Иванович. — Девять дней лихорадки… Даже для самого выносливого организма есть пределы.

Правильно, чего ссориться с без пяти минут трупом, если вернешься засвидетельствовать смерть и заберешь свои вещи.

— На все воля Божия, — ответил голос мужа. — Я пошлю за священником.

Пусть посылает. Святая вода и молитвы меня не добьют. В отличие от инфекции.

Инфекция! Я поднесла к лицу ладонь. Порез от ланцета неглубокий, но кровит. Нужно обработать. Немедленно.

И открыть окно, пока комната не превратилась в душегубку.