Алхимик должен умереть! Том 1 (СИ). Страница 7

— Нужно чуть-чуть, — пояснил я. — Глоток. Потом посидишь, прислушаешься к ощущениям. Если станет хуже — скажешь. Если лучше — тоже сообщишь. Поняла?

Она нерешительно подползла ближе, глядя то на меня, то в горшок.

— Оно… не… — она сглотнула, подыскивая слово, — не ведьминское?

Я усмехнулся.

— Ведьмы дорого берут. Я же работаю бесплатно. Пока. Ну все, открывай рот.

Она подчинилась. Детская привычка слушаться того, кто говорит уверенно, сработала лучше любых чар.

Я аккуратно влил ей в рот содержимое ладони. Она сморщилась, зажмурила глаза, но проглотила.

— Гадость, — выдавила Мышь, когда смогла говорить. — Кислое, как… как рассол в бочке, когда капуста уже все.

— Зато за даром, — заметил я. — Сиди. Дыши медленно. Носом — вдох, ртом — выдох. Постарайся, чтобы вдох был вдвое короче выдоха.

Она послушно задышала, как я сказал. Я прислушался к хрипам. Они все еще были, но чуть изменились: стали глубже, влажнее. Хороший признак: что-то внутри сдвинулось с мертвой точки.

Я тоже принял дозу отвара, а затем подождал с четверть часа, внимательно наблюдая за своими ощущениями и за Мышью. После этого мы приняли по еще одной небольшой порции. Девчонка поморщилась, но на этот раз проглотила снадобье быстро и без особых опасений. Мы посидели еще немного. Мышь смотрела на меня, как на фокусника. Раза два после этого она все-таки закашлялась, но кашель у нее вышел уже не тот сухой, рвущий, а с мокротой. Она удивленно выгнула спину, села ровнее.

— В груди… щекотно, — призналась она. — Будто там что-то шуршит. Но не режет.

— Отлично, — удовлетворенно кивнул я. — Если к вечеру начнет обильно отходить мокрота — значит, все работает. Главное — не глотай ее. Проглотишь — снова начнешь кашлять.

Она скривилась.

— Ты мерзкий, Лис.

— Зато живой, — напомнил я. — И постараюсь сделать так, чтобы ты тоже жила.

Мышь еще немного посидела. Потом, когда стало ясно, что отвар принес только пользу, она поднялась и засобиралась.

— Спасибо, Лис, — нерешительно выдала она. — А если… если поможет… можно еще?

Я кивнул.

— Можно. Но тут главное не переусердствовать. Болезнь за день не пройдет. Понаблюдаю за твоим состоянием. А там, если все будет нормально, найду еще одного сопля… пациента.

— Тим, — сразу подсказала Мышь. — У него вечно горло болит. Он зимой снег ест.

— Замечательная привычка, — иронично пробормотал я. — Тогда Тим будет вторым. Но, Мышь… — я пристально посмотрел на нее. — Никому ни слова про то, что я тут делаю. Поняла? Ни батюшке, ни Семену, ни приютским слюнтяям. Чем тише мы себя ведем — тем меньше нам в итоге прилетит.

Она с готовностью кивнула.

— Я… я умею молчать. Если надо.

Я ей поверил. Не потому, что она так сказала, а потому что в моей памяти — точнее, в тех обрывках, что достались мне от Лиса, — было слишком много ситуаций, где лишнее слово означало еще один синяк.

Когда она убежала, я остался наедине с горшком и холодной стеной.

Первый опыт проведен. Испытуемый жив, даже немного ободрился. Побочных эффектов пока не наблюдалось. Неплохо для смеси, сваренной в щели между дровяным сараем и старой стеной.

Я медленно сел, прислонившись спиной к доскам, и прикрыл глаза.

В голове уже выстраивался список того, что мне нужно:

1. Постоянный доступ к воде и теплу.

2. Несколько устойчивых растений — подорожник, крапива, лопух, полынь, мята, тысячелистник, а если повезет найти — то и календула.

3. Источник кислоты — уксус, квасной осадок или хотя бы кислые щи.

4. Черствый хлеб, зола, ржавчина — для простейших минеральных вытяжек.

5. Люди, пациенты — материал для наблюдения.

Пятый пункт у меня уже был в избытке.

А вот с остальными следовало срочно разобраться.

Вечером, после целого дня изнурительной работы я вернулся в закуток за дровяным сараем. До ужина оставалось еще немного времени, и я намеревался провести его с пользой. За мной, уже по привычке, увязалась Мышь. С собой мы прихватили новую порцию похлебки, на которую в обед скинулись уже вдвоем. Старое снадобье к этому времени пришло в негодность. Следовало приготовить еще одну порцию. Только регулярный прием мог обеспечить устойчивое выздоровление.

Весь процесс не занял много времени. Мышь приняла новую дозу лекарства и, присев на корточки, с облегчением прислонилась спиной к забору. А я тем временем пытался прикинуть, как безопаснее всего подобраться к кухне и угольной куче.

В этот момент земля под ногами едва заметно дрогнула, но не от эфира, а от чьих-то тяжелых шагов.

Тень легла на закуток.

— А это что тут у нас за цирк уродов? — протянул отозвавшийся в памяти Лиса голос. Хрипловатый, с фальшивой ленцой, за которой пряталась готовность в любой момент врезать.

Я поднял голову.

В проход между сараем и стеной втиснулся парень постарше. Лет шестнадцати-семнадцати. Высокий, но не длинный, как жердь, а плотно сбитый, почти квадратный. Плечи широкие, шея короткая, как у быка. Физиономия кирпично-красная, почти бордовая, гармонично совмещающая следы уличных драк, дешевого пойла и плохой наследственности. Щеки распухшие, нос приплюснутый, как будто его уже много раз ломали. Глаза маленькие, глубоко посаженные, цвета мутной лужи. Губы толстые, в трещинах, уголки вечно дергаются — то ли от злости, то ли от желания усмехнуться.

Кирпич.

Воспоминания Лиса продолжили выдавать информацию: сцены, запахи, обрывки фраз.

Главный среди старших воспитанников. Правая рука Семена, когда тот не хочет напрягаться лично. Собирает с малышей «долю» — за то, что прикрывает от старших; водит самых шустрых к воротам, когда заявляются городские воры за мелкой работой. За внеплановую отлучку из приюта, понятно, тоже берется плата — хлебом, мелочью, информацией.

Именно он когда-то впервые швырнул Лиса лицом на обледенелую брусчатку двора за то, что тот, мол, слишком много умничал.

Сейчас Кирпич заполнил собой весь проход, перекрыв и свет, и воздух. За его спиной маячили еще двое — постарше меня, помладше его. Тоже местная шелупонь: один — длинный, с прыщавым лицом и вечно мокрым носом, второй — коренастый, с визгливым смешком. Лис помнил их как Шнурка и Жгута.

Мышь, которая сидела на корточках у дальней стены, втянула голову в плечи и попыталась стать невидимкой.

— Смотри-ка, — Кирпич склонился, с сомнительным интересом разглядывая горшок. — Лисенок тут варево какое-то мутит. Что это за дичь? — Он лениво глянул на Мышь и добавил: — Это он тебя угощал, шалашовка?

Мышь одеревенела. Глаза метнулись на меня: «что говорить?» Инстинкт приучил ее молчать, но страх оставить вопрос Кирпича без ответ оказался сильнее.

Я едва заметно покачал головой. Не в смысле «нет», а — «спокойно».

— Похлебка, — хрипло произнес я, не вставая. — Вчерашняя.

Кирпич фыркнул.

— Вчерашнюю похлебку в таких углах не ныкают, — протянул он. — Ее жрать нужно, а не прятать. Тут и так всем мало. — Он вытянул ногу и кончиком стоптанного сапога подтолкнул горшок. Тот жалобно булькнул, но устоял. — Ты вообще, Лис, последнее время чудить стал. То в окно ночью смотришь, как сова, то от Семена отбрехиваешься. То вот, — он кивнул на горшок, — с грязью колдуешь.

Слово «колдуешь» он произнес нарочито громко.

Я внутренне напрягся. Опасная игра. В приюте ярлык ведьмака мог стать поводом к принятию очень жестких мер. Настоятель, конечно, не даст просто так забить одаренного мальчишку насмерть — но вот передать его в добрые руки коновалов из местной монастырской лечебницы или в военный приют для опытов с боевыми чарами — легко.

— Если бы я умел колдовать, — в моем голосе прозвучала напускное равнодушие, — у Семена давно бы палка в руках загорелась. А так… — я слегка пожал плечами, — трава, вода да похлебка. Даже идиоту понятно.

Жгут хихикнул, но тут же осекся под тяжелым взглядом Кирпича. Тот сузил глаза.

— Ты чего это, Лис, — медленно произнес он, — умничать вздумал, да? Книжек начитался? — Он прищурился еще сильнее. — Слышал я, как ты с тем городским базарил. Будто писать умеешь. Было дело?