Мытарь 1 (СИ). Страница 38

Шестьдесят четыре бутылки вина. Не обычного деревенского — хорошего, из провинции Ардель, с этикетками. Скилл работал: от двух серебряных за обычное до полутора золотых за выдержанное. Суммарная стоимость — около семидесяти золотых.

Мы с Ворном стояли в погребе. Прохладно, темно, пахло сыростью и дубом. Ворн считал бутылки, записывал каждую — номер, этикетка, стоимость по Оценке. Я стоял и смотрел.

Семьдесят золотых вина. В погребе, к которому имел доступ только управляющий. «Представительский запас». На представительские нужды — то есть на приёмы барона — уходила от силы бутылка в месяц. Двенадцать в год. А в погребе — шестьдесят четыре. Запас на пять лет представительства — или на одного управляющего, который пил за чужой счёт.

Но не только пил. Вино из Арделя — не местное. Его нужно заказывать, привозить, хранить. Это — расходы. В хозяйственных тетрадях расходы на вино — были. Но суммы — скромные: десять-пятнадцать золотых в год. Реальная стоимость содержимого погреба — выше. Значит, часть вина покупалась мимо книг. На чьи деньги? На деньги, которые Дрен «собирал» с барона? Или на деньги от завышенных закупок?

Схема внутри схемы. Управляющий крал не одним способом — несколькими. Дрен — крупная линия. Завышенные закупки — средняя. Вино — мелкая. Три потока — в один карман.

Профессионально. По-своему — талантливо. Пятнадцать лет — и никто не заметил. Потому что барон не проверял, а тот, кто заметил, — получил штраф и угрозу.

Ворн закончил считать. Шестьдесят четыре бутылки. Семьдесят золотых и четыре серебряных — точная сумма.

— Правильно посчитал? — спросил он.

— Правильно.

Представительский запас — семьдесят золотых. Жалованье Ворна — пять медных в месяц. Шесть серебряных в год. Управляющий хранил под замком вина на сто шестнадцать годовых зарплат писаря. Сто шестнадцать. Ворн это тоже посчитал — я видел, как он записал число на полях блокнота. И подчеркнул.

Отметим. В отдельную папку. Горст Кейн — ещё одна строка в будущем деле.

Итого для первоначального взноса: скот (52 золотых), зерно (12), инвентарь из сарая (23), вино из погреба (70). Сумма — сто пятьдесят семь. Чуть больше оговорённых ста пятидесяти. Разница — семь золотых — засчитаем в счёт первого квартального платежа.

Я составил перечень. Ворн переписал набело. Показали барону. Барон прочитал, задержался на строке «вино — 64 бутылки».

— Шестьдесят четыре, — произнёс он.

— Да.

— Я думал, там десять-пятнадцать.

— Шестьдесят четыре. На семьдесят золотых.

Барон молчал. Смотрел на перечень. Потом — подписал. Без слов.

День взыскания — двадцать девятый от пробуждения. Ясный, тёплый. Хороший день для того, чтобы считать коров.

Организация — на Ворне. Он пришёл на рассвете с готовым планом: двое слуг для работы со скотом — тех, кому доверял. Кладовщик — для зерна. Двое деревенских свидетелей — кузнец Март и жена пекаря, женщина серьёзная и грамотная. Лент — как нотариус при исполнении.

Шесть человек плюс мы с Ворном. Восемь. Для пересчёта скота и зерна — достаточно. Для коров — как выяснилось — недостаточно.

Начали с зерна. Просто: мешки — на весах, вес — в протоколе, подпись кладовщика. Тридцать мешков — за час. Ворн записывал каждый: номер, вес, качество, стоимость по Оценке. Кладовщик смотрел на Ворна с удивлением — он привык к «примерно» и «около». Ворн «примерно» не понимал.

— Этот мешок — тридцать восемь фунтов, — говорил кладовщик.

— Тридцать восемь? — уточнял Ворн. — Или тридцать восемь с четвертью?

— Ну... примерно тридцать восемь.

— Тридцать восемь, — записывал Ворн. И добавлял: — Примерно.

Кладовщик смотрел на него как на инопланетянина. Для Ворна «тридцать восемь» и «тридцать восемь с четвертью» — два разных числа. Для кладовщика — одно и то же. Столкновение культур.

Зерно закончили к полудню. Перешли к скоту.

Свиньи — без проблем. Шесть голов. Слуги загнали в загон, пересчитали, Ворн записал. Скилл подтвердил стоимость — два золотых за голову, одна — два с половиной (крупнее). Подписи. Готово.

Коровы — другое дело.

Пять коров нужно было отделить от стада и перевести в отдельный загон — до продажи или передачи в казначейство. Четыре — пошли. Покорно, меланхолично, как коровы идут, когда их ведут, — не задумываясь о юридических последствиях.

Пятая — нет.

Пятая корова — крупная, рыжая, с мутным взглядом и характером, который я бы описал как «активное несогласие». Она не хотела идти. Она стояла. Потом — не стояла, а двигалась, но в противоположном направлении. Потом — стояла снова, но уже в другом месте. Как будто телепортировалась — только медленно и с мычанием.

Слуга потянул за верёвку. Корова не сдвинулась. Верёвка натянулась. Слуга упёрся ногами. Корова посмотрела на него — без злости, без интереса. Как на неприятное природное явление, которое пройдёт, если подождать. Второй слуга зашёл сзади, попытался подтолкнуть. Корова развернулась — и оба слуги оказались с одной стороны, а корова — с другой. Как они поменялись местами — не понял никто, включая корову.

Ворн записывал: «Корова №5, рыжая, сопротивляется. Попытка первая — неудачная. Попытка вторая — неудачная. Способ сопротивления — пассивный, с элементами тактического маневрирования».

— Ворн, — сказал я, — это необязательно документировать.

— Всё нужно документировать, — ответил он, не поднимая головы. — Если потом кто-то спросит, почему процедура заняла лишний час, — будет объяснение.

Формально — он был прав. Практически — протокол взыскания с пометкой «тактическое маневрирование коровы» выглядел бы странно в любом суде. Но Ворн не писал для суда. Он писал для истины. А истина была такова: корова не хотела.

Лент стоял в стороне. Очки на кончике носа. Смотрел на происходящее с выражением человека, который подписал нотариальное заключение о процедуре взыскания и теперь наблюдал, как эта процедура выражается в погоне за крупным рогатым скотом по двору имения барона.

— Это... стандартная ситуация? — спросил он.

— В ФНС мы обычно не изымали коров, — признал я.

— А что изымали?

— Автомобили. Станки. Один раз — яхту.

— Яхта сопротивлялась?

— Яхта нет. Владелец — да. Стоял на палубе и кричал, что мы не имеем права. Три часа. Потом — спустился. Подписал.

— Три часа, — повторил Лент. — Корова пока — двадцать минут. Значит, у нас запас.

Я посмотрел на нотариуса. Лент шутил. Впервые за всё время нашего знакомства — шутил. Педант, который тридцать лет не позволял себе юмор в рабочее время, — смотрел на корову и шутил. Что-то менялось.

Кузнец Март — один из свидетелей — не выдержал. Подошёл к корове. Большие руки, широкие плечи. Взял верёвку. Корова посмотрела на него. Март посмотрел на корову. Несколько секунд — молчаливый диалог.

Корова пошла.

— Как? — спросил я.

— Она меня знает, — сказал Март. — Я ей подкову ковал. Для задних копыт. Она тогда тоже не хотела.

— И?

— И тоже пошла. Характер у неё такой. Ей нужно видеть, что ты серьёзно.

Ворн записал: «Корова №5 передана при содействии свидетеля Марта. Характер коровы — сложный».

Барон наблюдал с крыльца. Я видел его из загона — сидел на ступеньке, без кубка с вином, без свиты. Один. Смотрел, как выводят его скот, выносят его зерно, описывают его инвентарь.

Когда корова №5 устроила второй раунд сопротивления — уже в загоне, пытаясь выбраться обратно — барон улыбнулся. Первый раз за эти дни. Не весело — горько. Но — улыбнулся.

— Она всегда такая, — сказал он. Негромко, сам себе. Но я услышал.

К вечеру — всё. Перечень заполнен. Каждая единица — записана, оценена, подписана. Зерно — в отдельном амбаре, опечатано. Скот — в загоне, под присмотром. Инвентарь из сарая — в отдельном сарае, тоже опечатанном. Вино — в погребе, замок заменён, ключ — у Лента.

Ворн закрыл блокнот. Двенадцать страниц. Каждая единица имущества — с номером, описанием, стоимостью и подписями.