Выжить в битве за Ржев. Том 4 (СИ). Страница 46

— Хорошо, что не спите, — эвенк сел рядом, положив винтовку, с которой не разлучался, к себе на колени. — Плохое утро.

Липшиц спросил:

— Почему?

Чодо кивнул на небо, проговорил загадочно:

— Небо нам сегодня грозит кулаком. Я чувствую. Такое бывает перед бурей. Не снежной — железной.

Липшиц посмотрел вверх. Чистое небо. Весеннее солнце, начавшее уже немножечко пригревать. Редкие облачка у горизонта. Ничего не предвещало беды. Но он уже понял, что Чодо ошибается редко. Таежник каким-то образом чувствовал то, что не дано ощущать другим людям. Своим чутьем он чем-то напоминал пожилому комиссару умную собаку командира отряда, которая ночью очень выручила всех, вовремя учуяв мины.

— Пожалуй, ты прав, Баягиров. Вполне может случиться воздушный налет. Надо предупредить бойцов, — сказал он, вставая. — Пусть будут готовы.

— Уже, — ответил Чодо. — Я сказал Морозову. Он своих партизан в укрытия отправил.

Предусмотрительность таежника тоже удивляла комиссара. Но он все-таки спросил:

— А нашим сказал?

— В отряде Ловца — сами знают. — Эвенк усмехнулся. — Эти ребята, комиссар, не хуже зверей лесных опасность чуют.

Липшиц кивнул, сунул недописанное письмо в сумку-планшет, поправил ремень, проговорил:

— И все же пойду, пройдусь. Проверю.

— Идите, — сказал Чодо. — А я здесь посижу. Небо послушаю.

В избе, которую отвели под узел связи, Ветров возился с рацией, настраивая дальнюю связь. С Центром она была неустойчивой — мешали лес, расстояние, атмосферные помехи. Но сегодня при ясной погоде сигнал шел чище. И он переслал Угрюмову сообщение от Ловца, что до первой точки маршрута дошли благополучно, и встреча с Жабо состоялась.

Ковалев собрал разведчиков.

— Задача для вас: наблюдение за воздухом, — говорил он, глядя на своих бойцов — чернявого, рыжего и еще троих, таких же обветренных и опытных в разведке, вооруженных биноклями. — Как только увидите немецкие самолеты — подавайте сигналы свистом. Свистки у вас есть. Не дожидайтесь, пока подлетят и бомбить начнут. Сразу предупреждайте об их появлении на горизонте, чтобы в лагере все укрыться успели.

Разведчики переглянулись. Чернявый сплюнул.

— Люблю я такое солнечное утро, — сказал он. — Бодрит.

— Помолчи, Гаспарян, — одернул его Ковалев. — По местам!

Панасюк со своими пулеметчиками расположился на северной окраине села. Пулеметный взвод занимался тем, что расставлял пулеметы на треногах. Определяли сектора огня, маскировали сетками, проверяли боепитание.

— Товарищ старшина, — спросил молодой боец, тот самый Семенов с раненой левой рукой на перевязи, не пожелавший оставаться в госпитале, — а немцы точно прилетят?

— Не знаю, — ответил Панасюк, не оборачиваясь. — Но лучше быть готовым, чем не быть.

Семенов снова спросил:

— А мы их всех собьем из пулеметов?

— Если очень повезет, то, может, один какой-нибудь, — Панасюк усмехнулся. — Ты, Семенов, кино пересмотрел. Из пулемета самолет сбить — это не так просто. Нужно попасть в мотор, в пилота или в бензобак. А они на скорости пролетают — трудно прицелиться. Да если еще и высоко, то и стрелять бесполезно. Пустая трата патронов.

— А зачем же мы тогда здесь стоим? — не унимался раненый.

Панасюк объяснил:

— А затем, что если они на бреющем пойдут — вот тут мы их из пулеметов и встретим. Если и не собьем, то заставим выше подняться. А выше — им бомбить труднее, точность теряется. Понял?

— Понял, — кивнул Семенов.

— То-то. Иди лучше к санитаркам. А нам не мешай. От тебя все равно толку нет. С одной рукой, считай, калека, пока не выздоровеешь.

Гул моторов над лесом послышался неожиданно. Сначала далекий, едва различимый, как грозовой раскат где-то за горизонтом. Потом — нарастающий, тяжелый, неумолимый. Кто-то из партизан крикнул «Воздух!», но крик утонул в свисте наблюдателей, которых расставил Ковалев.

— Самолеты! — заорал Ковалев. — Ложись!

Немецкие бомбардировщики шли с запада. Три, пять, семь — Ловец насчитал девять машин. Двухмоторные «Юнкерсы-88» с характерными прозрачными полусферами кабин спереди, с обтекаемыми фюзеляжами и черными крестами на крыльях. Шли низко, почти над самыми верхушками сосен.

— В укрытия! — крикнул майор Жабо, выскакивая из штабной избы. — Все в укрытия!

Первые бомбы упали на окраине села, где стояли партизанские кухни. Взрыв — огонь, дым, комья мерзлой земли, перемешанные со снегом, с заготовленными дровами и с солдатской кашей, взлетели в небо. Второй взрыв — ближе, у землянок. Третий — у леса, где маскировались пулеметчики Панасюка.

— Панасюк! — крикнул Ловец, падая на землю. — Целы?

— Пока да! — донеслось из-за дыма. — Но если так дальше пойдет — не ручаюсь!

Пулеметчики открыли огонь, отогнав «Юнкерсы», но они развернулись, заходя на второй круг. Теперь они бомбили методично, заходили с разных сторон, чтобы накрыть всю территорию лагеря на окраине Великополья.

Ловец прижался к земле, чувствуя, как взрывная волна сотрясает воздух. Рекс затаился рядом. Пес вжал голову в снег, но не скулил, не пытался бежать, лишь внимательно смотрел на хозяина.

«Смерть сверху, вожак, — передалась Ловцу мысль от овчарки. — Надо прятаться».

«Лежи, дружище, — мысленно ответил Ловец. — Лежи и не вставай. Так безопаснее».

Бомбежка, казалось, длилась бесконечно долго, хотя на самом деле прошло не больше пятнадцати минут. «Юнкерсы» отбомбились, развернулись и ушли на запад, оставив за собой дымящиеся воронки, разрушенные землянки и стоны раненых. Ни один самолет сбить не удалось.

— Отбой! — крикнул Жабо, поднимаясь из траншеи возле штаба. — Все к раненым! Медиков сюда!

Лагерь ожил. Партизаны вылезали из щелей. Они отряхивались, оглядывались по сторонам. Кто-то бежал к раненым, а кто-то просто стоял столбом, словно не в силах поверить, что остался жив.

Ловец тоже поднялся, Рекс рядом с ним отряхнулся, разбрасывая подтаявший снег, прилипший к шерсти.

— Смирнов! — крикнул Ловец. — Какие потери?

— Пока неизвестно, считаем, — ответил Смирнов, подбегая. — Но раненых много. Нужны медики.

— Медики уже там, — сказал Ловец, кивнув в сторону, где Клавдия с Машей и Валей уже разворачивали бинты возле раненых, которые громко стонали.

Клавдия работала так быстро, как только могла. Вокруг — крики, стоны, кровь на снегу. Раненые лежали прямо на земле, кто-то матерился, а кто-то молчал, глядя в небо остановившимися глазами.

— Валя! — крикнула она, разрывая пакет с бинтами. — Жгут! Быстро! У него артерия!

Валя, чернявая, остроглазая, не растерялась. Схватила жгут, наложила выше раны, затянула сильно.

— Маша, ко мне! — крикнула Клавдия. — Осколочное в грудь!

Маша подбежала, круглолицая, с русой косой, выбившейся из-под шапки. Она уже привыкла — после боя под Свиридово, после перехода, после всего, что было.

— Клава, у него дыхание нормальное. Не проникающее ранение…

— Значит осколок неглубоко, легкое не задето! — Клавдия быстро разрезала гимнастерку медицинскими ножницами, осмотрела рану. — Этот оклемается быстро. Осколок дальше ребра не пошел. Накладывай повязку потуже и отправляй в госпиталь.

— А он дойдет? — засомневалась Маша.

— Дойдет, если вы, девки, не будете ныть! — Клавдия выпрямилась, огляделась. — Еще раненые есть?

— Вон, у леса, — показала Маша. — Там еще трое. Один — тяжелый.

Клавдия побежала туда, проваливаясь в снег, не чувствуя холода, не чувствуя ни усталости, ни страха. Только работа. Спасение жизней. Она старалась все делать быстрее, чтобы крови из ран не успевало вытечь слишком много.

Чодо не пострадал. Он успел укрыться за большим валуном, когда началась бомбежка. Теперь он сидел на корточках возле раненого партизана, держа его за руку.

— Терпи, — говорил эвенк. — Терпи, брат. Шаманка сейчас придет. Она вылечит. Руки наложит.