Последний туарег. Страница 13

– А что ты собираешься делать с седлами, которые у тебя останутся?

– Да что, шайтан бы тебя взял, мне с ними делать?! – раздраженно бросил Омар. – Использовать как зонтик? Забирай себе, пригодятся, когда прямиком поскачешь в ад. – Надеюсь, они удобные, потому что, я слышал, путь в ад неблизкий, – с усмешкой парировал староста. Он явно был доволен тем, что седла без всякого торга достанутся ему. – Сейчас скажу зарезать козленка, чтобы вы плотно поужинали, и через два часа можете отправиться в путь.

Когда старик, хромая, удалился, Юссуф закатил глаза и пробормотал под нос:

– До чего ж мы докатились! Торгуемся со всяким отребьем.

– Проблема не в том, до чего мы докатились, а в том, как мы дальше пойдем, – хмуро заметил Омар. – После четырех лет засухи в Гельта-Сенауди воды почти не осталось. Придется положиться на Аллаха.

– Мне все больше кажется, что Аллах не слишком-то доверяет нам, несмотря на все наши восхваления. Что касается меня, то я больше не намерен читать Коран вслух, – буркнул Юссуф. – Подозреваю, что это Его раздражает. Да и у меня от этих песнопений пересыхает горло.

Был ли это сон?

Нет, не был.

Но вполне мог им быть.

А возможно, он видел сон, что ему это снится. Сон во сне.

Лишь изредка в своих снах Гасель испытывал такое же наслаждение, но рука, ласкавшая его, была куда более искусной, чем рука любой прелестницы из его грез.

Гасель открыл глаза, но это почти ничего не изменило – темнота оставалась непроглядной. Однако сладкий запах, легкое дыхание и – главное – прикосновения дали ему понять, что рядом с ним женщина и что она охвачена сильным возбуждением.

Он не задавал вопросов, зная, что все равно не услышит ответа.

Кто бы это ни был, она выбрала жаркую, безлунную ночь, предполагая – или надеясь? – что найдет его обнаженным в постели. И не ошиблась.

Нежные пальцы сменились влажным язычком, затем – жадным ртом, а вскоре и бедрами, что раздвинулись поверх его бедер. Он позволил, чтобы она оседлала его и довела до полного изнеможения, затем уснул.

Отдых длился час, может, два…

Ему приснился сон.

Но это был не сон, хотя мог бы им быть.

Возможно, он просто видел сон, что ему это снится. Сон во сне.

Лишь изредка в своих снах он испытывал такое же наслаждение, но рука, ласкавшая его, была куда более искусной, чем рука любой прелестницы из его грез.

Он открыл глаза, но это ничего не изменило – темнота оставалась непроглядной. Однако запах, тихое дыхание и – главное – прикосновения дали ему понять, что рядом с ним женщина, охваченная страстью.

Но ее аромат был другим, как и кожа, когда ее гладишь, и то, как она, оседлав его, оставила совершенно опустошенным, тоже было другим.

Гасель спал час, может, два…

И в третий раз ему приснился сон.

Но это был не сон, хотя мог бы и быть им. В этом сне – или не сне – появилась третья женщина, не похожая ни на одну из двух предыдущих.

Когда он проснулся в четвертый раз, уже светало. По счастью, эти томительные сны не превратились в кошмары, ибо визит трех горячих незнакомок за столь короткое время был, безусловно, приятным, но крайне изнуряющим опытом.

Гасель закрыл глаза и лежал неподвижно, обнюхивая себя, словно охотничья собака, тщетно пытаясь связать запахи, пропитавшие его кожу и простыни, с кем-то из женщин в доме.

Пот и секс – вот чем пахло, а значит, ему не приснилось пережитое ночью.

Он был бы не прочь предаться сладким воспоминаниям, но слишком много физических усилий за короткие ночные часы пробудили в нем зверский голод.

Стоя под душем, он наблюдал, как вода уносит в сток все следы, говорящие о том, что его безжалостно и необузданно использовали.

Иншалла!

Если на то была воля Всевышнего, кто он такой, чтобы сопротивляться?

Весь день Гасель провел, украдкой наблюдая за девушками, пересекаясь с ними в гостиных, на террасах и в садах. Ему казалось, что он замечает на лицах лукавые улыбки, какие-то тайные знаки соучастия в заговоре против него. Ему стало не по себе, когда он вообразил, что они смеются у него за спиной.

Тем вечером в доме устраивался прием в честь Али Бахаля – одного из самых прославленных поэтов Сахеля, который к тому же был искуснейшим рассказчиком.

По обычаю ужин был подан в саду, непременный костер – символ единства туарегов – тоже разожгли, хотя жара была просто невыносимой.

Как предписывал «протокол», во время ужина с обильными угощениями говорили мало и лишь с ближайшими соседями, вполголоса.

Гасель воспользовался моментом, чтобы внимательно понаблюдать за дочерями хозяина и служанками, которые время от времени подходили, чтобы обслужить его. Но сколько бы он ни напрягал зрение, сколько бы ни втягивал носом воздух, словно собака, ему так и не удалось обнаружить ни одной подсказки, кто из этих гурий посетил его посреди ночи.

Все оставалось по-прежнему.

Никто, никто из них не подавал ни малейшего признака, что знает об этом тройном изнасиловании под покровом темноты.

Ночью это было приятно, теперь – досадно.

Наконец Али Бахаль встал, и все взгляды устремились на него. Он начал читать стихи, довольно витиеватые для слуха простого шофера. Сплошные намеки на события и людей, о которых Гасель никогда не слышал. Но утонченную публику и, что самое важное, хозяина дома стихи приводили в восторг.

Затем гость исполнил длинную и хорошо известную балладу о почитаемом каиде, одержавшем бесчисленные победы в битвах двести лет назад.

После обязательного перерыва, во время которого пожилые гости отошли облегчиться, он наконец приступил к рассказу. Его голос был не столь ясным и твердым, как у того, кто был рассказчиком неделей раньше, но все же удерживал внимание аудитории.

– Аллах велик, хвала ему! – начал Али Бахаль. – То, что я собираюсь вам поведать, произошло очень далеко отсюда, за рекой Конго, южнее огромных озер, которые подобны морям пресной воды в самом центре нашего континента. Места эти населены дикарями, которые до сих пор придерживаются странных верований и поклоняются звездам. И среди их абсурдных верований есть одно особенно примечательное. Якобы, когда лев съедает человека, душа, лишенная тела, вселяется в какого-нибудь воина, чтобы обрести покой в вечности. Сейчас поясню: эта душа будет оставаться в теле другого, пока тот не сразится со львом один на один, вооруженный лишь копьем, и не убьет зверя. Говорят, что у этого воина нет другого выбора, кроме как сразиться, иначе дух покойного будет терзать его, заставляя говорить, думать и вести себя так, будто он и есть умерший.

Али Бахаль сделал паузу, чтобы попить воды и оценить реакцию слушателей – насколько он привлек их внимание. Ведь тот, кто не знает, когда лучше остановиться, а когда снова заговорить, то есть придать повествованию нужный ритм, никогда не станет хорошим рассказчиком.

– Готов согласиться, что все это кажется маловероятным, с нашей точки зрения, – продолжил он. – Но говорят, что однажды, почти век назад, один англичанин, страстно увлекавшийся диковинными трофеями, отправился в джунгли на поиски огромного льва-людоеда, который наводил ужас на местных жителей. Его сопровождал опытный местный охотник, а вот что было дальше, никто доподлинно не знает. Суть в том, что через две недели англичанин вернулся в деревню – голодный, изможденный и больной. Он рассказал, что хитрый зверь внезапно напал на него, а когда охотник бросился ему на помощь, лев растерзал смельчака. Англичанин признался, что сам он в панике убежал. Где находится деревня, он понятия не имел. Долго блуждал по джунглям, пил грязную воду, и лишь воля Аллаха позволила ему в последний момент найти верную дорогу.

Во время следующей, тщательно просчитанной рассказчиком паузы Гасель снова оглядел женщин. Он убедился, что ни одна из них не обращала на него ни малейшего внимания – все были полностью сосредоточены на истории Али Бахаля. Пусть кто-то из них и занимался с ним любовью прошлой ночью, теперь это не имело значения.