Восьмерки. Страница 9

– Боже, не могу представить, чтобы папа меня учил, – корчит гримасу Отто. – Он убил бы нас обоих. – Она смотрит на Дору. – А вы где учились, Гринвуд?

– В Челтенхемской женской школе, – отвечает Дора. – Кажется, это было сто лет назад. Я понимаю, война все перевернула вверх дном, и мы старше, чем обычно бывают первокурсницы, но мне совсем не нравится, что в двадцать лет со мной обращаются как с ребенком.

Отто скидывает с кровати какую-то коробку, плюхается на матрас и зевает.

– Мне двадцать четыре. По сравнению с вами я музейная древность. И меня это, в общем-то, вполне устраивает, да и все равно у нас тут кавалеров негусто.

– Интересно, у мужчин те же правила, что у нас? – спрашивает Беатрис.

– Сопровождающие, которые ходят за ними по пятам, и запрет на спиртное в колледже? Очень сомневаюсь, – отвечает Отто. – Но я знаю, что в пабах им бывать запрещено. Прокторы ходят и разгоняют их.

Еще некоторое время они беседуют о своих списках литературы (длиннющих!) и о том, кто чем занимался во время войны. Отто рассказывает о работе в Оксфорде без особенных подробностей, зато Беатрис описывает свою должность машинистки в Женском добровольческом резерве во всех красках. Дора работала в курсантской библиотеке, пока не потеряла во Франции брата и жениха. Об этих событиях, признается она, ей до сих пор больно говорить.

На какое-то время признание Доры и соболезнования остальных вытесняют из комнаты все веселье. Марианне хочется рассказать Доре, что ей тоже знакома тяжесть утраты, что встреча в ночь прекращения огня едва не погубила ее. Но нет, нельзя доверяться этим девушкам, да еще в первый же день. И вообще никогда.

– Жизнь продолжается, – говорит Дора, а затем рассеянно оглядывается по сторонам и тихонько покашливает. – Может быть, вам помочь, Отто? Разобрать коробки, раз уж мы все здесь. Я люблю распаковывать вещи.

Остальные кивают, граммофон вновь начинает играть, и в комнату возвращается оживление.

– Какая великолепная идея! – Отто вскакивает с кровати и берет в руки дорогую дымчатую вазу с выгравированной на ней лучницей. – Электричество тут, судя по всему, отключают каждый вечер в одиннадцать, так что нам лучше поторопиться. – Она отступает на шаг и окидывает взглядом Беатрис. – Какой же все-таки у вас рост, Спаркс?

– Шесть футов с небольшим, – улыбается Беатрис.

– И впрямь амазонка. Что ж, мисс Спаркс, можете развесить картины.

5

Настоящим обязуюсь не выносить из библиотеки, не портить и никоим образом не повреждать тома, документы или другие предметы, принадлежащие ей или хранящиеся в ней; не проносить в библиотеку и не разжигать в ней огонь, не курить в ее помещении; также обещаю соблюдать все правила библиотеки.

– Моя мама на этой неделе приедет получать диплом, – сообщает Беатрис за завтраком.

Теперь, когда матрикуляция позади, весь колледж говорит о другой, еще более важной церемонии, которая должна состояться в четверг. Женщины всех возрастов со всей страны соберутся в Оксфорде, чтобы получить дипломы, которые они заработали в свои студенческие годы, но до сих пор не имеют на руках – выдавать их было запрещено.

– Мама училась в Сент-Хью, – продолжает Беатрис. – Так что потом она придет сюда на чай и произнесет речь. Она в дружбе с мисс Журден.

– Надеюсь, вы хоть поужинаете по-человечески, – говорит Отто, глядя на свою жидкую кашу. – Не могу понять, почему все нахваливают еду в Сент-Хью. Гадость же.

Беатрис засовывает отцовское письмо в карман жакета, берет тост и скромно кладет на него немного масла и мармелада. Дома она намазала бы вдвое щедрее, но уже заметила, что некоторые девушки здесь внимательно следят за подобными вещами.

– Мама будет занята с важными людьми, но папа пообещал пригласить меня на ужин.

– Я всегда мечтала встретиться с настоящей суфражисткой, – говорит Дора. – Ее арестовывали?

Беатрис кивает:

–О, маму арестовывали восемь раз, и дважды она попадала в Холлоуэй [17] . В первый раз она бросила кирпич в окно торговца картинами на Риджент-стрит и отсидела неделю. Во второй раз забралась на крышу и бросила кусок шиферной черепицы в асквитский поезд. За это она получила пять недель.

Девушки, завтракающие по соседству, прерывают свое занятие и прислушиваются. Ложки перестают звенеть, чайные чашки зависают в воздухе. Суфражистки считаются в женском колледже общим достоянием, и Беатрис уже привыкла к поклонению, которым окружена Эдит Спаркс.

– Во второй раз она объявила голодовку, и ее кормили насильно. Ее рвало кровью. По ее словам, это было для нее самое страшное унижение в жизни. Хуже родов. Она потеряла сознание, ударилась головой и очнулась в лазарете. Мученическая смерть им была не нужна, поэтому ее выпустили раньше срока.

– Ужас какой, – отзывается Марианна. Лицо у нее бледное, но вид уже не такой затравленный, как четыре дня назад.

– О, она была в восторге от такого внимания! – Беатрис наливает себе еще чая, подавляя зевок. – Мама ужасно гордится своей медалью за голодовку – говорит, это ее величайшее достижение за всю жизнь.

– Ну, все-таки… Вам тогда, наверное, нелегко пришлось, – предполагает Марианна. – Ужасно одиноко было, да?

– Я привыкла. Она и так редко бывала дома. Мной занимались няня и учителя. Мама нисколько не скрывает, что не создана для материнства. Часто говорит, что никогда не хотела иметь детей.

На мгновение все умолкают.

– Боже мой! – вздыхает Дора.

– А ваш отец поддерживает суфражизм? – спрашивает Марианна.

– О да, абсолютно. Он обожает маму, хотя и беспокоился, когда они начали действовать под девизом «Дела, а не слова». Ходил за ней повсюду, как тень. Она ведь его вторая жена. Он намного старше ее. Они познакомились в художественной галерее, когда она увлекалась скульптурой.

– А у моей мамы энтузиазм вызывает только теплое молоко за послеобеденным чаем, – рассказывает Дора. – Она считает, что женская борьба за избирательные права – это что-то чудовищное.

– А моей нравится сама идея, но у нее нет ни малейшего желания как-то участвовать в этом, – говорит Отто. – Снимаю шляпу перед вашей мамой.

Поддерживая тему, две первокурсницы, Нора Сперлинг и Айви Найтингейл, развлекают весь стол рассказами о том, как их матери, некогда лучшие подруги, поссорились из-за вопроса о воинствующем суфражизме и с тех пор не разговаривают. Их отцы теперь вынуждены обедать в своем клубе тайно.

Отто это приводит в восторг.

– О, это замечательно, расскажите еще!

Марианна смеется вместе с остальными, и черты ее лица на мгновение смягчаются. Беатрис вспоминает, что у Марианны мама умерла. Может, следовало проявить побольше такта и вообще не поднимать тему матерей? Насколько она успела заметить, Марианна – девушка весьма здравомыслящая, и едва ли это ее задело, но все же не хотелось бы расстраивать новую подругу. Вот бы в Боде нашлась книга о дружеском этикете – в кожаном переплете, с комментариями, зачитанная, с загнутыми уголками страниц на самых важных разделах, таких как «Смерть родителей», – вот тогда она быстро вошла бы в курс дела.

По пути в свою комнату Беатрис останавливается и разглядывает фотографии в рамках, развешанные по стенам главного коридора. Она быстро находит на них свою мать, окруженную разномастной группой современниц. Все они держат в руках самые разнообразные предметы – от скрипок до хоккейных клюшек. Одна женщина с круглым, как луна, лицом – и единственная, кто улыбается, – прижимает к себе мопса. Эдит Спаркс выглядит совсем молодой: тонкая талия, лоб без морщин. Она стоит рядом со своими подругами – мисс Дэвисон и мисс Рикс. Несмотря на свой вспыльчивый характер, мать никогда не испытывала недостатка в приятельницах, чему Беатрис завидовала. Однако она и представить себе не могла, что дружба состоит из таких простых, обыденных дел: сговариваться идти куда-то вместе, делиться расписанием на день, одалживать вещи. Не то чтобы ей это не нравилось, но такая зависимость друг от друга и постоянное общество других ей в новинку. Иногда ей отчаянно хочется побыть одной – мать, несомненно, сочла бы это слабостью.