Восьмерки. Страница 7

– Наверняка им хочется наговориться друг с другом после летних каникул, – предполагает Дора, не сводя взгляда с верхней губы Патриции: она покрыта мелким пушком и слегка подергивается, когда девушка потягивает суп из ложки.

– Могу поспорить, они думают, что нам все далось легко. Ну, знаете, нас ведь сразу приняли, – говорит Патриция.

Беатрис кивает в знак согласия.

– Я их не виню. Им пришлось доказывать, что они способны учиться на равных с мужчинами. А теперь они стали студентками как бы между прочим, а вся слава досталась нам.

– Строить колледжи практически без денег, на лекциях ютиться на задних рядах, будто прокаженные. Вот уж весело, должно быть, – добавляет Отто.

Дора замечает, что Беатрис проливает суп на грудь, но лишь слегка промокает пятно салфеткой, оставаясь совершенно невозмутимой.

– Я слышала, кое-кому из них досталось на орехи за то, что они продолжали учиться в университете во время войны, – говорит Патриция.

– Вот как? Почему же? – спрашивает Дора.

– Когда парни отправились воевать во Францию, девушки почти все остались здесь. Учились как ни в чем не бывало, раскатывали по Оксфорду на велосипедах. Целыми толпами, – с удовольствием, смакуя, добавляет Патриция: этот разговор ей куда более по вкусу, чем жидкий луковый суп.

– Ну зачем же так упрощать? – Отто бросает ложку в тарелку с таким грохотом, что несколько студенток за соседним столом оборачиваются.

– Что вы хотите этим сказать? – спрашивает Патриция, и ее пушистая верхняя губа подрагивает.

– Хочу сказать, что глупо вот так с ходу судить о том, кто чем занимался во время войны, вам не кажется? – поворачивается к ней Отто. – Вы были в Оксфорде в это время, мисс…

– Клаф. Патриция. Нет, не была, но…

– Так откуда же вам знать, что делали все эти девушки?

– Я… я просто пересказываю то, что слышала.

Патриция оглядывается на остальных в поисках поддержки, но никто не хочет за нее вступиться в их первый вечер.

Дора находит себе занятие: начинает собирать пустые тарелки.

– Я была здесь во время войны, – говорит Отто, – и видела студенток Сомервиля с окровавленными руками: они собирали лен для обтяжки самолетных крыльев. Перчатки, которые им выдавали, через три дня превращались в лохмотья.

– Я…

– Я видела, как студентки помогали бельгийским беженцам учить английский и искать жилье. Видела женщин, которые собирали на каникулах фрукты, и тех, что в свободное время работали переводчицами. Видела, как студентки читали книги солдатам в госпитале, ставили для них спектакли, копали грядки под овощи в Порт-Мидоу, устраивали чаепития, чтобы собрать средства для сирот. Судя по всему, что мне известно, те девушки, что оставались здесь, были изобретательны, трудолюбивы и неутомимы.

– Ох, я не имела в виду…

– Замечательно сказал об этом Бертран Рассел, – продолжает Отто. – «Очень жаль, что сплетники целиком поглощены скрытыми пороками людей, тогда как следовало бы обращать внимание на их скрытые достоинства». – Она наклоняется вперед так, что ее бусы стукают о край стола. – Вы согласны, Патриция?

И, повернувшись к Беатрис, Отто меняет тему разговора. Патриция какое-то время сидит со смущенным видом, а потом пытается разгладить многочисленные складки на своей мятой мантии. По ее шее из-под воротника расплывается красное как мак пятно. Дора, почему-то изначально отнесшая Отто к числу таких же сплетниц, понимает, что никогда больше не станет недооценивать свою новую соседку.

Когда приносят новые блюда – жидкое кроличье рагу и хлебный пудинг, – кто-то трогает Марианну за руку.

– А вы, мисс Грей?

Марианна поднимает глаза и видит лицо, обращенное к ней с явным ожиданием.

– Я спросила, почему вы решили поступить в Сент-Хью? – поясняет Патриция Клаф, очевидно не стушевавшаяся после стычки с Отто. Марианна медлит с ответом, и Патриция продолжает: – Я выбрала его из-за мисс Журден. Она большой талант в современной лингвистике. И, что самое интересное, она видит привидения.

– Привидения? – вежливо переспрашивает Марианна. – Надо же.

Марианна знает, что их директор тоже дочь священника, правда, она одна из десяти детей. Марианна же – единственный ребенок, невольно убивший свою мать при рождении. Когда растешь возле церковного кладбища, волей-неволей ощущаешь присутствие умерших, она сама может это подтвердить.

– Мисс Журден – спиритуалистка. Всегда ходит в черном. В Оксфорде многие женщины экспериментируют с такими вещами, занимаются медитацией и прочим подобным. Общаются с божественной сущностью… – Патриция, судя по всему, не только осведомлена об интересных подробностях жизни колледжа – ей еще и не терпится поделиться ими.

– Мама говорит, она следит за всеми, как ястреб, а ночами бродит и проверяет, все ли в порядке, – говорит Беатрис, жуя кусочек хлеба. – Именно для этого она потребовала при строительстве колледжа разбить помещения на коридоры, а не на этажи – так удобнее следить за студентками. Во время войны она работала переводчицей и не раз устраивала облавы на немецких шпионов. В общем, ей лучше не перечить.

Марианна бросает взгляд на преподавательский стол. Мисс Журден, сидящая среди менее элегантных коллег, одета в черное платье с кружевным воротником, поверх темной ткани блестит рубиновый кулон; густые, пшеничного цвета волосы уложены в узел на затылке. Ее скорее можно принять за какую-нибудь модистку, чем за человека, наделенного способностью общаться с загробным миром. Директор поднимает глаза от своих записей и встречается взглядом с Марианной. Фиалковые глаза этой немолодой женщины вызывают какое-то неуютное чувство. Они смотрят друг на друга долю секунды, а затем мисс Журден стучит ложкой по стакану с водой, и в комнате становится тихо. Она встает и, откашлявшись, начинает:

– В этом триместре в университете будут учиться более пятисот женщин и четыре тысячи мужчин. Хотя мы и празднуем сегодня победу, нам еще есть к чему стремиться. Пока мы не имеем Королевской хартии, не обладаем всеми правами мужских колледжей и не можем участвовать в принятии решений на высшем уровне. Большинство клубов и печатных изданий остаются для нас закрытыми. Да, многие ученые-мужчины нас поддерживают, но немало и тех, кто считает студенток – цитирую – «второсортными глупышками».

Голос у мисс Журден легкий, женственный, однако Марианна уверена, что им можно резать металл.

– Мы живем в эпоху больших перемен, на нас лежит тень войны, в которой кое-кто все еще сражается. В этот ключевой для женщин Оксфорда момент очень важно поддерживать высокие стандарты. Мы не должны позволить маловерам уличить нас в незнании правил приличия или недостатке интеллекта.

Беатрис с готовностью кивает.

–Давайте же покажем всему миру, какой ценный вклад женщины – и школа Сент-Хью – способны внести в образование и в жизнь общества. Давайте вместе идти вперед, вооружившись любознательностью, храбростью, усердием и достоинством.– Мисс Журден поднимает стакан с водой, словно провозглашая тост.– Ubi concordia, ibi victoria, леди. Где единство, там победа!

Раздаются долгие аплодисменты. Несколько девушек за дальними столиками утирают глаза. Марианна невольно чувствует, как надежда кошкой трется о ее ноги. Если она сумеет приспособиться к такой жизни – двадцать четыре недели в году, три года подряд, – то получит возможность обеспечить свое будущее, стать когда-нибудь преподавательницей или ученой. Нужно быть целеустремленной! Отец не вечен, а на замужество ей вряд ли приходится рассчитывать. Доказать, что женщины равны мужчинам в интеллектуальном плане, посвятить себя умственному труду? Что ж, это уже что-то.

– Как вы думаете, такая еда будет каждый вечер? – спрашивает Отто, когда все четыре девушки выходят за дверь. – Два супа и пудинг – такой вязкий, что в нем можно потопить океанский лайнер?

Марианна не знает, что ответить. Этот ужин значительно превосходил ее обычный рацион.