Я снова не бог. Книга XXXVIII (СИ). Страница 7

Что, собственно, и соответствовало действительности.

Двадцать три человека стояли перед пустым троном. Графы, бароны, князья. Сливки аристократии Российской Империи. Лучшие костюмы, начищенные ордена, родовые кольца на пальцах. Некоторые прибыли с женами — и тех развернули у входа. Некоторые привели адвокатов — этих развернули еще раньше.

Здесь не было кресел. Не было стульев. Не было даже скамеек. Двадцать три представителя самых влиятельных семей Империи стояли на каменном полу, как школьники перед директором.

Князь Карамзин, одетый в парадный мундир, который ему спешно доставили из поместья, стоял в первом ряду. Его лицо было каменным. Только глаза бегали — он оценивал остальных, считал союзников, прикидывал расклады.

Рядом с ним — барон Жилин, сухой старик с орлиным носом и руками, которые не переставали дрожать. Дальше стоял граф Ковригин, полный, краснолицый, пахнущий дорогим одеколоном так густо, что пристроившийся за ним барон Пестов непрерывно морщился.

Были здесь и те, кого Петр не знал лично. Мелкие бароны из провинций, которые продавали информацию то монголам, то американцам, то просто тому, кто больше заплатит. Были и крупные фигуры — двое князей, пятеро графов. Люди, чьи фамилии звучали на светских приемах так же привычно, как звон бокалов.

Все они стояли и ждали. И с каждой минутой ожидания воздух в зале становился тяжелее.

Двери тронного зала — дубовые, четырехметровые, с коваными гербами Романовых — были закрыты. За ними, как знал каждый из присутствующих, стояли кремлевские гвардейцы. Много гвардейцев. Достаточно, чтобы никто из собравшихся не питал иллюзий о том, что это приглашение можно отклонить.

Шепот стих, когда боковая дверь за троном открылась.

Петр Петрович вошел один. Без свиты, без советников и без охраны. Зачем ему охрана в собственном доме? Он достаточно силен, чтобы противостоять всем здесь присутствующим.

Темно-синий китель, тот же, что и утром. Никаких наград на груди, никаких знаков отличия. Только родовое кольцо Романовых на безымянном пальце правой руки — тусклое золото, потемневшее от времени.

Царь выглядел усталым. Круги под глазами, похудевшее лицо, чуть впалые щеки. Человек, который две недели назад лежал в лазарете с отравлением от артефакта Голода, не мог выглядеть иначе. Но в глазах горело нечто такое, от чего даже Карамзин слегка отступил.

Петр медленно прошел через зал. Его шаги отскакивали гулким эхом от каменных стен. Он не смотрел на собравшихся. Он смотрел на трон.

Трон Романовых был прост. Никакого золота, никаких драгоценных камней. Массивное кресло из темного дуба, отполированного сотнями лет. Спинка высокая, подлокотники широкие. Единственное украшение — герб Империи, вырезанный в дереве. Двуглавый орел смотрел в зал пустыми глазницами.

Петр занял трон.

Несколько секунд он просто сидел и молчал, подперев кулаком подбородок. Смотрел на людей перед собой. Двадцать три пары глаз смотрели в ответ — кто с вызовом, кто со страхом, а кто с равнодушием.

А потом царь заговорил.

— Я не буду тратить ваше время на светские любезности. — Голос Петра звучал ровно, негромко, но в тишине зала каждое слово ложилось, как камень в стоячую воду. — Вы знаете, кто я. Вы знаете, почему вы здесь. И вы знаете, что двери за вашими спинами заперты.

Он сделал паузу. Тени от светильников метнулись по стенам, когда сквозняк пробежал через зал.

— Мой отец правил этой страной триста лет назад, а затем несколько месяцев после. Его методы были… своеобразными. Но одну вещь он понимал лучше, чем кто-либо: предательство — это не ошибка. Это выбор. Сознательный, обдуманный, просчитанный выбор, за который нужно нести ответственность.

Карамзин стоял неподвижно. Его лицо не выражало ничего. Профессионал всегда держал лицо, даже перед лицом неминуемой гибели в лице царя.

— Каждый из вас, — Петр обвел взглядом зал, — предал Российскую Империю. Не случайно, не по глупости, не по принуждению. По собственной воле. Ради денег, ради власти, ради того, чтобы угодить кому-то по ту сторону границы. Кто-то продавал маршруты наших Караванов монгольской разведке. Кто-то передавал американцам расположение военных баз. Кто-то финансировал наемников, которые убивали наших солдат.

Его голос не повысился ни на полтона. Но в зале стало жарче, и это не было метафорой — аура Петра начала давить. Простое присутствие человека, в чьих жилах текла кровь великой династии.

— Мне известно все, — продолжил он. — Каждая сделка. Каждый перевод. Каждое письмо с монгольской печатью, каждый звонок на американский номер, каждая встреча в темном переулке. Мой отец собирал эти данные. Он знал о каждом из вас. И он не трогал не потому, что не мог. А потому, что вы были ему полезны. Живые предатели, о которых знаешь все, ценнее мертвых.

Барон Жилин побледнел. Его трясущиеся руки замерли, сжатые в кулаки.

— Но я — не мой отец.

Петр встал с трона. Медленно спустился по трем ступеням и остановился перед первым рядом. Он был на голову ниже Карамзина, но в этот момент князь казался карликом.

— Я — закон этой Империи. Я — ее суд и ее совесть. Не потому, что мне нравится этот титул. А потому, что больше некому нести бремя власти. — Царь прошелся вдоль строя, заглядывая в каждое лицо. — Мой отец вел свою игру. Хитрую, грязную и, признаю, эффективную. Он использовал вас как пешки на своей доске. Ну что ж. Партия окончена. Доска другая. И правила изменились.

Он остановился в центре зала и повернулся к собравшимся.

— С вами нет адвокатов, потому что они вам не помогут. С вами нет жен, потому что мне не нужны обмороки. И с вами нет оружия, потому что некоторые из вас достаточно глупы, чтобы попытаться его использовать.

Граф Ковригин издал звук, похожий на сдавленный кашель. Петр посмотрел на него.

— Граф, если вам плохо, терпите. Лазарет откроется после аудиенции. Хотя… сомневаюсь, что он вам понадобится.

Несколько человек в задних рядах нервно переглянулись. Кто-то переступил с ноги на ногу. Камень под подошвами скрипнул, и резкий звук разнесся по залу.

— Итак, — Петр вернулся к трону и встал рядом, положив руку на подлокотник. — Я не собираюсь вас казнить.

Выдох. Двадцать три человека выдохнули одновременно, и по залу прошла теплая волна воздуха, пропитанная облегчением.

— Не потому, что вы этого не заслужили. А потому, что мертвый предатель — это просто труп. А живой предатель, который знает, что я о нем знаю, это инструмент. — Он помолчал. — Мой отец понимал это. И в кои-то веки я с ним согласен.

Петр сел на трон.

— Каждому из вас сейчас вручат конверт. В нем полный перечень ваших преступлений с доказательствами. Копии хранятся в трех местах, о которых вам знать не нужно. С этого момента вы работаете только на меня. Не на монголов, не на американцев, не на свои кошельки. На меня лично. И не потому, что я хороший. А потому, что альтернатива вам понравится значительно меньше.

Боковая дверь открылась, и в зал вошли четверо секретарей с подносами. На каждом подносе лежали конверты — белые, запечатанные красным сургучом с печатью Романовых.

Конверты раздали молча. Каждый получил свой. Некоторые тут же вскрыли и начали читать. Карамзин свой конверт не тронул — просто держал в руке и смотрел на Петра.

— Ваше величество, — наконец заговорил он. Голос был ровным, выдержанным. Годы интриг научили его не выдавать эмоций. — Я хотел бы заявить, что обвинения в мой адрес…

— Князь, — перебил его Петр. — В вашем конверте тридцать семь страниц. Включая фотокопии вашей переписки с монгольской разведкой, банковские выписки и стенограммы четырех телефонных разговоров с секретарем Великого Хана. Вы действительно хотите стоять передо мной и говорить, что это все выдумка?

Карамзин закрыл рот.

— Мудрое решение, — кивнул Петр. — И последнее. Если кто-то из вас решит, что бегство — лучший выход…

Дверь открылась, и два гвардейца втолкнули в зал статного мужчину в простой одежде.