Я снова не бог. Книга XXXVIII (СИ). Страница 44

Лев Николаевич медленно поставил кружку на верстак. Пальцы его не дрогнули, но борода чуть качнулась, как от порыва ветра, которого не было.

Он знал этот знак. Видел его в последний раз на поле перед крепостью, где Владимир Кузнецов собирал своих воинов перед финальным сражением с Хаосом. Тогда эту руну они выжигали на телах поверженных монстров. Она не давала им воскреснуть и отдавать энергию хозяину.

— Сонюшка, — произнес он голосом, который жена слышала, может, раз пять за всю совместную жизнь. Тихим, абсолютно спокойным и при этом ледяным. — Иди в дом, прямо сейчас.

Софья Андреевна замерла с термосом в руке. Она не стала спрашивать почему. Когда Лев Николаевич говорит так, нужно слушаться. Без вопросов, без споров и без промедления.

Она встала, развернулась и быстрым шагом направилась к дому.

Толстой поднялся с лавки и вытянул правую руку. Воздух загудел, и из специальной ниши в стене кузницы к нему полетели рунные доспехи. Нагрудник, наплечники, наручи и поножи. Каждый элемент был выкован им лично, закален годами битв и пропитан энергией, способной выдержать десятки боевых заклинаний. Доспехи защелкнулись на теле за считанные секунды. Последним Лев Николаевич вытащил многокилограммовый молот из-под наковальни и вышел из кузницы.

Двор был пуст.

Тишина.

Снег захрустел под ногами.

Деревья не шевелились, хотя секунду назад дул легкий ветер. Даже птицы замолкли. Воздух загустел, и свет стал тусклее, будто кто-то приглушил солнце.

В двадцати шагах от кузницы стоял черный силуэт, залитый абсолютной чернотой, как дыра в реальности, вырезанная в форме гуманоида. Рост около двух с половиной метров. Ни лица, ни черт, только пустота, от которой любого бы пробрал озноб.

От силуэта тянулись серые нити. Они стелились по земле, как корни дерева, медленно расползаясь в стороны.

— Ну здравствуй, — пробасил Толстой, перехватывая молот обеими руками. Руны на доспехах засветились теплым золотом. — Давно ко мне никто не заходил без приглашения.

Силуэт не ответил. Он двинулся вперед, и серые нити рванулись к Толстому, как стая змей. Толстой ударил молотом о землю. Волна энергии прокатилась по двору, вырывая камни из земли, и смела часть нитей. Грунт под ногами треснул. Стекла в окнах дома задрожали.

Но нити не остановились. Они были живыми, и их становилось больше. На место одной срезанной вырастали три.

Толстой отступил на шаг. Потом на два. Он был невероятно силен, как один из сильнейших физиков в мире, но то, что стояло перед ним, не подчинялось обычным законам магического боя.

— Надо сообщить Мише, — произнес он, доставая телефон левой рукой и не спуская глаз с противника. Правая по-прежнему сжимала молот.

Он успел набрать три цифры.

Силуэт рванулся вперед с нечеловеческой скоростью. Нити хлестнули со всех сторон, и Толстой, отбросив телефон, ударил молотом навстречу. Удар пришелся в центр черного пятна, и на секунду тварь остановилась. Руны на молоте вспыхнули белым, доспехи загудели.

Но потом нити обвили его руки. Потом ноги. Потом грудь. Они тянули вниз, тянули внутрь — в эту проклятую черноту.

Толстой не кричал. Он уперся и напрягся всем телом, сопротивляясь тяге. Мышцы на шее вздулись, лицо побагровело. Руны на доспехах трещали, выплескивая последние резервы защитной энергии.

— Сонюшка! — рявкнул он, потому что краем глаза увидел, что жена стоит у окна и с ужасом смотрит на происходящее. — Звони Кузнецову! Скажи ему, что за нами идут!

Нити затянулись. Черный контур сомкнулся вокруг Толстого, как створки капкана.

Последнее, что увидела Софья Андреевна, это золотое свечение рунных доспехов, медленно тонущих в непроглядной тьме. А потом черный силуэт растворился, и двор опустел.

Остался только молот, глубоко вбитый в растрескавшуюся землю. А еще тлеющий символ на пороге кузницы.

Софья Андреевна Толстая не заплакала и не упала в обморок. Она подошла к столу, взяла телефон и набрала Михаила Кузнецова. Руки не дрожали. В ней горело пламя, не уступающее кузнечному горну мужа.

Она хотела, чтобы это существо страдало. Если с ее мужем случится худшее, то слезы будут потом.

Речь Посполитая.

Тракт Варшава — Познань.

Тот же день, 11:50 утра.

Автомобиль Чехова катился по заснеженной дороге. За рулем сидел местный водитель, молчаливый поляк с усами и вечно сонными глазами. На заднем сиденье расположились Михаил Павлович Чехов и его жена Ольга Леонардовна. Между ними, как посредник в вечном споре супругов, стояла корзинка с провизией.

Рядом с водителем ехал Сергей Александрович Есенин — глава сильнейшего в Империи рода и по совместительству один из двадцати воинов Владимира Кузнецова. Впрочем, как и Чехов. Есенин читал какую-то рукопись, периодически хмурился и делал пометки на полях.

Они возвращались из поездки по Речи Посполитой, куда ездили по просьбе Павла Романова. Сын царя попросил Чехова осмотреть раненых из его гарнизона, а Есенин должен был встретиться с местным правителем. Ольга поехала за компанию, по ее собственным словам, чтобы «хоть кто-то в этой компании следил за тем, чтобы мужчины ели и спали».

— Михаил, — Есенин оторвался от рукописи и повернулся назад. — А как вы объясните вот этот симптом? Третий раненый, у которого магические каналы были повреждены, помните? Он жаловался на ощущение холода в ногах, при том, что температура тела была нормальной.

— Фантомная блокировка, — ответил Чехов, не открывая глаз. Он отдыхал, положив голову на спинку сиденья. — Каналы повреждены, но нервные окончания все еще посылают сигналы. Мозг интерпретирует отсутствие энергии как холод. Классический случай.

— Классический? Я первый раз такое вижу.

— Потому что ты, Сережа, всю жизнь занимался какой-то херней, простите за мой французский. Ты не лечил людей, — Чехов открыл один глаз и улыбнулся. — Ты же баловался зельями? Они показывают болезнь снаружи. Врач же видит ее изнутри. Разные углы зрения. Но для пациентов, особенно для простолюдинов, мы обычные волшебники.

— По большому счету, все мы немного волшебники, — хмыкнул Есенин и вернулся к рукописи.

Ольга разливала чай из термоса в маленькие дорожные кружки. Одну протянула мужу, вторую Есенину.

— Мальчики, выпейте, пока горячий, — велела она тоном, не допускающим возражений.

— Спасибо, Оля, — Есенин принял кружку. — Ты единственный человек, который может заставить двух мужчин старше трехсот лет пить чай по расписанию.

— Кто-то же должен, — она пожала плечами.

Дорога петляла между заснеженными полями. Деревья по обочинам стояли голые и корявые, как скелеты. До границы с Пруссией оставалось часа два езды.

И вдруг водитель резко ударил по тормозам.

Машину занесло на обледеневшей дороге, она проехала боком метров двадцать и встала. Чай выплеснулся из кружек, Ольга охнула, Есенин уперся рукой в панель.

— Co jest⁈ — выругался водитель по-польски.

Чехов открыл глаза.

Посреди дороги виднелся черный силуэт — два с половиной метра непроглядной тьмы в форме человеческой фигуры. Серые нити стелились от него по дороге, покрывая асфальт паутиной.

— Все из машины, — тихо произнес Чехов. Голос его не изменился, но в нем появилась сталь. — Сережа, думаю, придется постараться.

Они выскочили на обочину. Водитель тоже выпрыгнул и побежал в поле, не оглядываясь. Умный человек.

Есенин поправил куртку и начал разгонять по каналам энергию. Его волосы окутало золотистое свечение. Сильный маг, который не боялся никого и ничего.

— Миша, ты когда-нибудь видел подобное? — Есенин не отрывал взгляда от силуэта.

— Нет, — честно ответил Чехов. — Но мне не нравится то, что я чувствую. Эта энергия божества, но не Хаоса. Как триста лет назад, помнишь?

Силуэт двинулся к ним медленно и не торопясь. Нити тянулись вперед, опережая хозяина.

— Хреново… — произнес Есенин.