Молот Пограничья. Гексалогия (СИ). Страница 63

– Ну, это уже сказки, конечно, – проворчал Горчаков. – Где ты в Тайге гвоздь возьмешь, да еще и серебряный? Пули из штуцера хватит. Или просто голову отрезать.

Судя по интонации и выражению лицу – пасмурному и суровому, как небо в дождливый день – старик знал, о чем говорил. И, возможно, даже сам проделывал что‑то подобное с покойниками.

Впрочем, ничего удивительного. Даже сейчас, когда у Пограничья почти не осталось ни автоматонов, ни древних и могучих тварей, Тайга все равно была опасным местом. И люди наверняка гибли там каждый год. Вольники – или кто‑то из княжеских дружин. И если уж это случалось далеко за рекой, и поблизости не оказывалось машины…

– А если не отрезать? – поинтересовался я. – Что тогда?

– А тогда, Игорек, ничего хорошего. Может, конечно, и милует Жива. Но если место поганое, если там аспект Смерти держится… – Горчаков ногой отбросил какую‑то палку под ногами и направился к ограде хутора. – Тогда быть беде. Помню, мне лет семь было, его сиятельство Георгий Павлович, который тогда в Сиверске сидел, с сыновьями и дружиной в Тайгу пошел. Далеко, чуть ли не за Котлино озеро. И что‑то там с ними нехорошее приключилось. Половина дружины полегла, и старшего сына князь не уберег. Пропал, забрала его Тайга.

– Это из Друцких, получается? – Елена обернулась. – Я и не знала, что у Матвея Георгиевича брат есть… Был, то есть.

– Был, – кивнул Горчаков. – Александром звали. Сгинул парень. Только не насовсем… Через два года вернулся.

– Вернулся⁈ – хором переспросили мы с Еленой.

– Ага. Метра три ростом, голова – что твой котел, а зубы острые, как бы не вот такие – каждый! – Горчаков поднял руку, показывая два пальца, сложенные вместе. – Его только по рыжим волосам и узнали, когда охотники под Сиверском застрелили.

– Под Сиверском? – Я вспомнил карту в отцовском кабинете. – Так это ж от Тайги километров десять, не меньше!

– Двадцать с лишним. Видать, только ночами шел княжич… Будто домой возвращался. – Горчаков мрачно усмехнулся. – Мы потом уже узнали, что и у Зубовых, и у Друцких в вотчине люди пропадали.

– Получается, их Александр, – поморщился я, – того… Скушал?

– А кто еще? Явно не на траве такой здоровый отожрался. Упырь же с обычного человека получается, а если вырос – значит, много народу высосал. Видать, хитрый был, раз раньше не попался. И крепкий – говорят, в него двадцать пуль засадили, чтобы упокоить.

– И ты его видел? – Елена первой подошла к ограде и распахнула калитку. – Тебе дедушка Свят показывал? Семилетнему?

– Да ну что ты такое говоришь? Упыря сразу на месте и сожгли – не хоронить же в семейном склепе такую образину… Даже гроб нигде не пройдет. – Горчаков пропустил меня вперед. – А рассказал‑то дед уже потом, когда мне лет было, как Игорю сейчас, если не больше.

Я тут же представил себе картину: распростертое на земле огромное тело, в котором не осталось почти ничего человеческого. Когтистые ручищи в мой рост и непропорционально большая голова с уродливой пастью, полной здоровенных острых зубов. Почерневшая мертвая кожа, покрытая грязью, трупным ядом и засохшими пятнами крови. Чужой, не своей – вряд ли даже вся мощь аспекта Смерти могла заставить биться уже остановившееся сердце упыря.

Недобрая магия Тайги подняла лишь тело, оставив ему крупицу прежнего сознания. Но и ее хватило, чтобы оживший… точнее, не‑мертвый княжич Друцкий решил вернуться в отчий дом. И медленно тащился сначала через лес, потом через реку – видимо, прямо по дну пешком – и уже после этого по дорогам, отыскивая путь в родной Сиверск. Днем забивался в какую‑нибудь темную щель, а ночью снова шагал на юг. Охотился.

И жрал.

– Знаете, что‑то мне после таких разговоров в лес идти не хочется, – поежилась Елена. – Вот вообще.

– Да я тоже думаю… Поздно. – Горчаков указал рукой в сторону горизонта, который понемногу начинал окрашиваться в вечерние цвета. – Через час уже темнеть начнет, а еще ехать.

– Что ж… – Я прикрыл за собой калитку. – Значит – по домам?

– Если торопишься – отвезу тебя, конечно, – вздохнул Горчаков. – Но как по мне – лучше прямо здесь заночевать. Заодно хозяевам поможем порядок навести. А на рассвете еще следы поищем – вдруг повезет. Утро вечера мудренее.

– Поднимайся, – тихо проговорил я, касаясь смятого нагрудника металлической перчаткой. – Твое время еще не пришло… Ваше время еще не пришло!

Мой голос гремел, набирая силу, и преторианцы один за другим вставали, стряхивая с брони изрубленные тела врагов. Отцу не было угодно наделить меня могуществом сестры, способной залечить любые, даже самые тяжелые раны. И я делал для своих бойцов лишь то, что мог: делился текущим по жилам первородным пламенем, способным поднять уже бездыханное и обескровленное тело.

Преторианцы вставали и шли в свой последний бой. Раненые, мертвые – какая разница? Они сами выбрали судьбу, согласившись отправиться со мной на Эринию. Едва ли хоть кто‑то сегодня уцелеет. И пусть для всех нас бросок линкора через подпространство стал дорогой в один конец, пусть всего моего могущества не хватит спасти хоть одну жизнь, на штурм цитадели я поведу их сам, лично, как и положено командиру Легиона.

Как и положено Стражу.

Когда я подошел к воротам, все стихло. Преторианцы замедлили шаг, а потом и вовсе остановились за моей спиной. Повторители смолкли, орудия на стенах уже давно превратились в оплавленные куски металла, последняя из темных тварей погибла, смятая ботинком штурмовой брони, и сражаться у стен цитадели было больше некому.

Я сжал свободную руку в кулак и потянул на себя, будто дергая невидимую цепь, и ворота содрогнулись. Механизмы и сторожевые чары держали крепко, но через меня текла сила, перед которой не устоял бы даже самый крепкий металл. Створки со стоном выгнулись, сорвались с петель и, наконец, рухнули, освобождая путь.

– За мной! – Я перехватил Крушитель двумя руками, чтобы было удобнее шагать. – Во имя Отца!

Снова… Впрочем, нет. На этот раз я проснулся сам, по собственной воле. Не вывалился обратно из почти забытого прошлого – точнее, будущего – а просто открыл глаза. Будто посмотрел что‑то вроде крутого и запредельного дорогого фильма про кого‑то другого и выключил телевизор.

И все. Шкура бывшего бастарда, а ныне сиятельного князя Игоря Даниловича Кострова приросла ко мне так крепко, что я едва ли представлял себя кем‑то иным. Семья, вотчина, коровники, стройка, черт бы ее забрал… А теперь еще и охота на не совсем мертвого, но и уж точно не живого медведя‑переростка в соседских владениях. И блуждание по лесу со стариком и его красоткой‑дочерью.

Тот, кем я был раньше, изрядно удивился бы узнав чем ему придется заниматься, угодив в далекое прошлое и присвоив чужую жизнь. Однако сейчас меня почему‑то не покидало ощущения, что все это – не просто так. Что или провидение, или воля всемогущего Отца нарочно сплели в цепочку немыслимые события и сделали так, чтобы я оказался именно здесь и сейчас.

В этом мире. На этом всеми старыми богами и Матерью забытом хуторе у самой границы Тайги. В этом ветхом сарае с дырявой крыше.

На этом сеновале.

Вздохнув, я перевернулся с левого бока на спину и вытянулся – благо, места вокруг было достаточно. Елене Бобер с супругой уступили отдельную комнату с кроватью, а сами улеглись на печи. Нам же с Горчаковым досталась веранда. Промятая узкая кушетка – ровесница самого хутора – меня ничуть не смущала, однако уже минут через пять после отхода ко сну я столкнулся с обстоятельствами, которые оказались сильнее могущества Стража.

Сосед. Даже в бессознательном состоянии его сиятельство Ольгерд Святославович Горчаков оставался собой – могучим таежным богатырем, словно сошедшим со страниц старинной былины о варяжских князьях. И звуки издавал соответствующие: в заросшей седым волосом широкой груди будто перекатывались огромные валуны. От грохота которых дрожали не только стекла в окнах, но и сами стены веранды.