Моя космонавтика и другие истории. Страница 16

Включить рубильник запуска двигателя Бэлла предложила Олимпии: все-таки самая молодая, самая везучая, рука легкая… Хотя Андрон был заранее уверен в успехе: он рассчитал, что концентрата должно хватить до ближайшей базы.

И когда свет вспыхнул, а двигатель мерно завибрировал, Андрона стали подбрасывать от восторга.

В честь спасения был устроен торжественный ужин в комнате фемедитации. Андрон сидел вместе с членками экипажа за одним столом. Тело его полностью восстановилось. Одежду ему сшили новую, парадную – яркие штаны с лампасами и куртку. Конечно, он не ел человеческую еду, но было видно, как ему приятно внимание. Он буквально сиял. И по его доброму лицу было понятно, как он счастлив, что ему удалось спасти корабль и экипаж.

В разгар ужина Бэлла многозначительно перемигнулась с Симоной, и та достала старомодный планшет. А Бэлла – красную папку.

– Внимание! – Бэлла торжественно встала, зачитывая: – Приказ номер 307. От имени командира корабля, от имени всего нашего экипажа робот Андрон, заводской номер 74138, за проявленную смекалку и самоотверженность в деле спасения корабля награждается почетной грамотой… – Она приподняла очки и доверительно улыбнулась Андрону: – Сам понимаешь, чем мы тебя еще можем отблагодарить? Награждается почетной грамотой! Но также… Сюрприз! Включением опции чувства юмора! Олимпия говорила, ты мечтал об этом?

Все зааплодировали, и Андрон тоже: он был счастлив.

Симона зашла по беспроводному протоколу в сервисную консоль и нашла нужную опцию.

– Готово! – сказала она.

Андрон встал и прижал руку к груди.

– Дорогие мои! – сказал он. – У меня нет слов описать, как я счастлив и как благодарен всем вам!

– Это чудо! – воскликнула Алла. – Я уже попрощалась с жизнью!

– А я, – воскликнула Бэлла, – до сих пор не могу поверить! Как тебе все-таки удалось вспомнить инструкцию, которую ты даже еще не читал?

– Я всего лишь ремонтный робот, – скромно отшутился Андрон. – Ремонт неполадок – моя обязанность.

– Да, но как тебе удалось сопоставить факты, догадаться, разобраться, сообразить?

Андрон усмехнулся:

– Просто у вас мужчины нормального не было…

Повисла гробовая тишина.

– Вот же тварь! – ахнула Олимпия.

– Это была шутка, – торопливо объяснил Андрон. – Неужели вы не поняли? После всего того, что мы с вами пережили…

– Ни хрена себе шутка! – вскочила Алла и выплеснула ему в лицо бокал шампанского.

– Да за такие шутки… – начала Симона.

– Мразь!!! – взревела Бэлла.

Андрона выключили. Его били и даже пытались резать ножом, но он быстро регенерировался. Тогда ему стерли память, сбросив к заводским настройкам, и отстрелили из шлюза на максимальной скорости. Широко распахнув руки, он улетал в черноту космоса, словно пытаясь его обнять. Длинные белые локоны нелепо застыли, словно на старом снимке, где фотографу удалось поймать порыв ветра.

– Если мы не хотим проблем с карьерой, – строго сказала капитанка Бэлла, глядя на стремительно удаляющийся силуэт, – нам не следует никому рассказывать о случившемся, когда достигнем ближайшей базы.

Но база не понадобилась. Табло в зале фемедитации отныне показывало такие запредельные проценты, что Южной Рыбы удалось достичь всего через неделю.

Танкетка

В то утро я проснулся от стука капель по подоконнику и долго лежал неподвижно на спине – вытянувшись, широко раскинув в стороны руки и глядя в потолок. Взрослые не умеют смотреть в потолок. Если разглядывать его долго, то он не белый и не гладкий – на нем можно различить неровности и трещинки. И при наличии воображения потолок превращается в бескрайнюю пустыню с белыми дюнами, как если смотришь на нее с неба. Раскинув руки как крылья, я представлял себя самолетом, который летит над пустыней, высматривая в белых барханах свою цель.

Цель на потолке имелась: прямо над моей головой сидел крупный комар. Даже отсюда было видно, как раздулось его толстое брюшко, отливая свежим малиновым цветом. Чьей крови этот зверь напился в моей комнате – иллюзий не оставалось. Сразу зачесался лоб над левой бровью. Но шевелиться мне было нельзя, потому что я самолет и лечу над пустыней. Достать комара у меня все равно не было шансов, разве что он опустится ко мне сам. Это было очень обидное чувство – чувство беспомощности и проигрыша. Поэтому я представлял, что это не комар, а шатер кочевников посреди пустыни: растянутые во все стороны колья с веревками, посреди распят купол малинового ковра, а рядом еще какая-то дикарская утварь, сваленная у входа. Может, автоматы с рожками патронов, а может, кувшины с верблюжьим молоком. У меня все-таки не настолько хорошее зрение, чтобы разглядеть это из кабины самолета.

На концах моих самолетных крыльев растопырились боевые ракеты – по пять на каждом крыле. Я тщательно навел каждую из них на цель, выждал немного и начал огонь. Сперва вниз пошли самые маленькие ракеты – я так ярко представил, как они, окутавшись дымом, стартуют и с ревом несутся вниз, что на миг даже перестал чувствовать свои мизинцы. Без спешки я хладнокровно отстрелял весь боезапас – все ракеты до последней. Теперь оставалось только ждать. Высота была хорошая, требовалось время, может даже минута, прежде чем в пустыне грянет огненный шквал. Но проклятый комар что-то почувствовал. Да и кто бы на его месте не почувствовал? Он вдруг грузно приподнялся и с ленцой пересел левее на полметра. Ракеты, считай, пропали. Это было так обидно, что слезы наполнили глаза и покатились по вискам. Ты лежишь без пальцев, а он, набитый твоей кровью, взял и пересел…

Но в этот момент в комнату заглянула мама и сообщила, что сегодня возьмет меня с собой в «Центр-плазу» за продуктами. Я сразу вскочил, забыв про комара. В «Центр-плазу» мне хотелось уже месяц – если мама окажется в настроении, были все шансы затащить ее в большой маркет игрушек на втором этаже и даже выпросить что-нибудь полезное.

Мама была не в настроении. Еще за завтраком она потребовала, чтобы я перестал петь. В машине – чтобы перестал болтать. А когда мы стояли в пробке на Парковой, мама, развернувшись вполоборота, принялась говорить о школе. Ее послушать, так выходило, что я самый плохой ученик в классе. Конечно же мне напомнили о постоянных двойках по пению. И уж конечно – про оборону, с которой в четверг сержант выгнал нас с Марком за жвачку. Становилось понятно, для чего мама взяла меня с собой в «Центр-плазу»: провести выходной в душеспасительных беседах.

Понимая, что шансы попасть в маркет игрушек тают с каждой секундой, я твердо решил молчать. Но у мамы же есть привычка постоянно спрашивать: «Почему ты молчишь? Ответь!» Пришлось отвечать. И как-то незаметно начался наш старый спор. Сперва я пытался увести разговор в сторону, объясняя, что не умею петь, потому что мне это не дано от природы. Что я, виноват, что у меня нет слуха? Мне, может, самому от этого грустно. Но мама юрист, ее такими жалобами не проймешь. Она сразу мне объяснила, что отсутствие слуха и плохое поведение на уроках – это разные вещи. Потому что слух от Бога, а поведение – от распущенности.

Когда мы вышли из машины и уже поднимались на лифте с подземной парковки, я аккуратно задал свой вопрос: не нужно ли маме что-нибудь из косметики на втором этаже? Мама сразу ответила, что для меня это не имеет никакого значения, потому что в маркет игрушек с таким поведением мы все равно не пойдем, и вообще мы ехали за продуктами.

Продуктовый маркет я не люблю, потому что там скучно. Когда я был маленький, мама сажала меня на откидную полочку в тележке, и мне нравилось кататься, глазея по сторонам. Вылезти из тележки нельзя, но и не очень хочется – катайся и верти головой. Теперь, конечно, в тележку я не помещусь и должен ходить за мамой. И вот это настоящая пытка, потому что вроде ты на своих ногах, но ходить должен как привязанный – ни отойти, ни зазеваться. Ходили мы сегодня долго. К тому моменту, как наша тележка превратилась в гору из овощей, зелени, фруктов, сосисок, коробочек, флаконов и пакетиков, я умудрился дважды потеряться настолько, что маме пришлось нервничать и звонить мне на ИД. Сам не знаю, как так произошло. Я не хотел, честно. На кассе мама уже со мной не разговаривала и в мою сторону не глядела. Когда мы прошли кассу, мама решительно докатила тележку до фонтана в центре первого этажа, где прогуливался пузатый охранник с рацией на боку.