Вознесенная (ЛП). Страница 11

— Сейчас Осити живет со своим возлюбленным в Дракнаворе, — закончила Дорна. — Их сын вознесся в последних Испытаниях — Зул, Страж Проклятых. И каждый день Мортус доказывает, что даже боги способны выбирать любовь вопреки законам, и сострадание вместо повеления…

— Очень романтично, — выкрикнул Тэтчер. — А теперь расскажи что-нибудь, что мы не слышали раз пятьдесят.

— Неблагодарный мальчишка, — фыркнула Дорна, но улыбка ее выдала.

Я заметила Сулина, сидевшего чуть в стороне от общего хаоса и наблюдавшего за весельем с мягким выражением лица — таким, какое я редко видела на его обветренных чертах.

— Не против, если я присяду? — спросила я, устраиваясь рядом, не дожидаясь ответа.

— Конечно нет, — он подвинулся, освобождая место, его плечо было теплым рядом с моим. — Хорошая ночь, правда?

— Да, — я проследила за его взглядом по пещере, охватывая разрозненные компании, людей, покачивающихся под музыку, Дорну, пытавшуюся уговорить крайне пьяного Тэма сесть, пока он не рухнул. — Помнишь, когда мы с Тэтчером были слишком малы для вина?

— Вы никогда не были настолько послушными, чтобы все равно его не стащить. — Уголок его губ дернулся. — Разбавляли мой эль водой, думая, что я не замечу.

— Мы были очень незаметными.

— Однажды ты так напилась, что пыталась убедить меня, будто русалки существуют, потому что видела одну в приливных лужах⁷.

Я застонала.

— Я останусь при своем мнении.

— Нисколько не сомневаюсь. Ты целый час описывала ее в мельчайших подробностях, — он сделал маленький глоток вина. — Вплоть до того, какие песни она пела, и как ее хвост искрился в лунном свете.

— В нашу защиту скажу: воображение у нас было бурное.

— О, безусловно. Ты однажды убедила половину деревенских детей играть в пиратов и взяла в заложники козу старейшины Кета, — в его голосе зазвучала та самая теплая нотка, которая появлялась, когда он говорил о нашем детстве. — Заставила его торговаться целый час, прежде чем вернуть бедняжку Лютик. Тэтчер, если я правильно помню, требовал, чтобы его называли Капитаном Ужасом.

— А ты подыграл. Нарисовал нам настоящие карты сокровищ и все такое.

Я улыбнулась.

Он искоса посмотрел на меня.

— Ты всегда была стратегом, знаешь ли. Даже тогда. У Тэтчера было обаяние, но планы придумывала ты.

Праздник вокруг нас продолжался на полную катушку. Кто-то затеял очередной раунд все более непристойных загадок, и я слышала, как смех Тэтчера перекрывает общий гул. Он, без сомнения, снова обобрал торговцев до нитки.

— Знаешь, что я больше всего помню в том, как растил вас двоих? — вдруг спросил Сулин.

— Что?

— Вопросы. Боги, бесконечные вопросы, — он покачал головой. — Почему небо голубое? Почему рыбы живут в воде? Почему мы не можем летать? А если я не знал ответа, ты просто шла и спрашивала кого-нибудь еще, пока не находила его.

— Естественно.

— Мне всегда нравилось смотреть, как ты во всем разбираешься, — он потянулся и убрал прядь волос мне за ухо. — У тебя хороший ум, Тэйс. Острый, любознательный и добрый. Никогда не позволяй никому говорить тебе обратное.

— Отец…

— И упрямая, как мул. Точно как она, — его голос смягчился, почти потерялся на фоне веселья. — Она делала ровно то же самое, что и ты, когда глубоко задумывалась. Прикусывала губу и вот тут появлялась маленькая морщинка, — он осторожно коснулся места между моими бровями. — В первый раз, когда я увидел, как ты делаешь это еще младенцем, мне показалось, что сердце сейчас остановится.

Я наклонилась к его ладони — к этому человеку, который вырастил меня как родную.

— Я люблю тебя. Ты ведь знаешь?

— Знаю, — он обнял меня за плечи, притягивая ближе. — Я тоже тебя люблю, рыбка. Вас обоих. Больше, чем все звезды на небе.

Это была фраза из детства, он говорил ее, когда мы просыпались от кошмаров или когда нужно было «поцеловать, чтобы прошло» содранную коленку. Он не произносил ее уже много лет, и сейчас от этих слов у меня перехватило дыхание.

И тогда на меня обрушилась вся тяжесть происходящего. Завтра жрецы призовут тех, кто достиг соответствующего возраста. Всех шестнадцати лет и старше, у кого есть дары, обяжут выйти вперед на празднике. Одни придут добровольно, увлеченные мечтами о божественности и бессмертной силе. Других вытолкнут соседи, жаждущие выслужиться, или родственники, искренне верящие, что Испытания — это честь, которой их близкие достойны. А кто-то просто боится жить рядом с теми, у кого есть дары.

Мы уже проходили через это. В детстве мои способности не проявились к празднику, но в шестнадцать лет я провела все торжество, почти не дыша, в ужасе, что каждый брошенный в мою сторону взгляд означает разоблачение. Нам удавалось избегать подозрений так долго, но это вовсе не значило, что мы в безопасности.

Я обвела взглядом пещеру, стараясь запомнить все. Каждого.

Они не имели ни малейшего представления. Никто из них не знал, что среди них есть та, кто может обрушить на всех разрушение. Что само мое существование уже угроза всему этому: Солткресту, Солнцевороту, каждой традиции и каждому человеку, которого я когда-либо любила.

А Сулин… Боги, что бы они с ним сделали, если бы узнали правду?

— Я… — слова застряли в горле. Как сказать ему, что я боюсь не за себя? Что мысль о том, что он может заплатить за мои тайны, вызывает у меня тошноту? Что сильнее всего меня пугает цена, которую за мое разоблачение может заплатить он?

— Мне страшно, — выдавила я наконец.

Его рука крепче сжалась у меня на плече.

— Из-за завтрашнего дня?

Я кивнула, не доверяя собственному голосу.

— Послушай, — он повернул меня к себе, его ладони были мягкими, уверенными. — Что бы ни случилось завтра, что бы жрецы ни сделали или не сказали, ничто, слышишь, ничто не изменит того, как много ты для меня значишь. И того, кто ты есть. Все остальное нам неподвластно.

Горячие, жгучие слезы уже навернулись на глаза.

— А если…

— Никаких «а если», — его голос стал твердым. — Ты моя дочь. Моя. Это все, что действительно важно. И я горжусь женщиной, которой ты стала. Горжусь твоей смелостью, твоей добротой, твоим умом, — он улыбнулся сквозь такие же сдерживаемые слезы. — Твоя мать тоже гордилась бы. Очень гордилась.

Не успела я ответить, как звук копыт по камню прорезал пьяное пение и фальшивую скрипку. Разговоры начали стихать, люди замечали ритмичный стук, эхом отдающийся от входа в пещеру, и поворачивали головы с нарастающим недоумением.

— Наверное, кто-то просто возвращается домой, — крикнул голос с другого конца пещеры.

Копыта звучали все ближе, к ним прибавился тихий звон упряжи и размеренный шаг лошадей.

У входа в пещеру вспыхнул свет факелов. Когда они приблизились, из темноты начали вырисовываться фигуры. Всадники в белых одеяниях.

Пение полностью оборвалось, когда главный из них спешился, его сапоги беззвучно коснулись песчаного пола. Он опустил капюшон, и отблески костра высветили черты лица, что были красивы той особой, граненой красотой: совершенные, холодные и каким-то образом неправильные.

— Добрый вечер, — произнес он, голос легко разнесся по внезапно затихшей пещере. — Искренне надеюсь, что мы не помешали.

За его спиной другие двигались с той же неестественной грацией, выстраиваясь у входа в пещеру, словно фигуры на шахматной доске.

Жрец улыбнулся, и его белые зубы блеснули в умирающем свете костра.

Воздаяние



— Должен признать, Солнцеворот куда более… оживленный, чем я ожидал от такой простой деревни.

Никто не двинулся. Никто не заговорил.

— Разумеется, мы планировали дождаться завтрашней официальной церемонии, чтобы заняться делами, — продолжил жрец тем же почти светским тоном. — Но когда мы услышали музыку, смех, разносящийся из этих пещер… — он улыбнулся. — Что ж, мы просто не смогли удержаться и не присоединиться к вашему празднику.