Беспощадный целитель. Том 3 (СИ). Страница 6

— Нет, Дэмион. Кайзер — мой. Клянусь Небом, он ответит за всё.

— Небом? Что за странное выражение? Никогда не слышал, чтобы священники Озарённого использовали подобное. — Кто-то опять облажался, а парень слишком внимательный.

— Старые слова. Научился, после того как искал методы спасти себя от разрушения ядра. — Почти правда, но не говорить же, что я из другого мира. Мы не настолько близки для подобных признаний. От моих слов он качнул головой, делая вид, что поверил.

— Так как, Доу?

— Это плохое знание, официально запрещённое в нашей империи, но, как ты понимаешь, мне нечего было терять. Так что я рискнул, и у меня получилось. — Почти правда, ведь нити кукловода изначально предназначались для управления мертвецами, а то, что некоторые личности стали использовать их по-другому, — это совсем другая история.

— Я тебя понял. Не рекомендую светить этим ножом на улицах. Такой нож — это личная печать Кайзера, он дарит его своим доверенным людям. Что-то типа посвящения, вроде как традиция, идущая со времён его армейской молодости. — И тут армейцы. Хотя чему удивляться, если Озарённая империя регулярно бодается с соседями и воюет за территорию на других континентах, то недостатка в ветеранах у нее явно нет.

— Спасибо за совет. Теперь я знаю, чем буду вырезать Кайзеру сердце.

— Доу, ты псих, но, знаешь, когда ты так говоришь, я почему-то тебе верю.

— Потому что чувствуешь, что я могу это сделать.

— Но в полиции говорили, что Давид своей рукой написал предсмертную записку. Не понимаю.

— Есть много техник, и не все из них полезны людям. А история с запиской почти правдивая. — Я поднёс окровавленные пальцы к лицу.

— Почти?

— Он действительно написал записку. Своей рукой. Просто не совсем по своей воле. — Дэмион всё прекрасно понял, и разговор угас сам собой, а я поднёс пальцы к лицу и начал рисовать.

Первая линия — от левой скулы к виску. Широкая, рваная, как полоса на тигриной шкуре. Пальцы двигались уверенно и точно. Мышечная память, въевшаяся в тело за столетия, вот только вместо мышц это был мой разум. Вторая — зеркально, от правой скулы. Потом — короткие вертикальные штрихи на лбу, над бровями, по три с каждой стороны, как у зверя, вышедшего из чащи. Линия через переносицу — широкая, разделяющая лицо надвое. Точки на подбородке, складывающиеся в оскал хищника.

Мне не нужно было зеркало. Руки помнили каждое движение, каждый изгиб линии, каждый нажим пальца. Я наносил эту маску сотни раз. Может, тысячи. Перед каждой охотой в тех землях, где не мог напрямую призвать Лао Бая, — в отравленных пустошах, в мёртвых лесах, в подземельях, где энергия была слишком густой для прямой духовной связи. Маска Тигра укрепляла нить между мной и моим духом-братом, давала мне часть его звериной силы — обострённые чувства, нечеловеческую реакцию, ярость хищника, загнанного в угол.

Лао Бая здесь нет и наша связь оборвана, но ритуал — это больше, чем просто рисунок кровью. Это обещание. Обещание самому себе, что сегодня ты не остановишься. Что для тебя существует только одно направление — вперёд. Победа или смерть, третьего не дано.

Кровь на коже стягивала лицо, постепенно подсыхая. Чёрное солнце в груди откликнулось на ритуал — некроэнергия потекла по линиям, заставляя их слабо мерцать тусклым серо-зелёным свечением. В темноте салона это выглядело завораживающе. Словно лицо мертвеца, расписанное потусторонним огнём.

Дэмион смотрел на меня краем глаза. Его руки на руле были неподвижны, но я чувствовал его напряжение — не страх, скорее попытку осмыслить то, что он видит.

— Что ты делаешь? — спросил он наконец.

— Ритуал. — Я нанёс последний штрих — две короткие черты под глазами, метки слёз, которых тигр никогда не прольёт. — Воин наносил маску зверя перед охотой, из которой не собирался возвращаться с пустыми руками. Маска тигра усиливает связь с духом. Обостряет чутьё, реакцию, инстинкты. И говорит врагу, что перед ним не человек.

— А кто?

— Зверь, у которого забрали то, что принадлежит ему по праву. Ничего хуже в природе не существует.

— Дерьмо! Теперь я понял, кто ты. Ты один из этих психов с пограничных марок, что верят в Королеву Воронов! Слышал, что они тоже идут в бой с разрисованными лицами. — Он бросил на меня взгляд, ожидая моей реакции, но увидел лишь ухмылку. Самая лучшая ложь — та, которую человек придумал себе сам. Тогда любые действия он будет пытаться уложить в версию, которая подтверждает его правоту.

Тень шевельнулся в татуировке на предплечье. Ритуал задел и этого зверька, и в голове мелькнул чужой образ: голод, нетерпение, предвкушение крови. Мой слуга хотел сражаться и убивать.

Скоро, — я послал ему мысль. — Потерпи.

Дэмион вёл молча ещё минуту, потом заговорил — негромко, глядя на дорогу:

— Доу. Если мы оба сдохнем в этой усадьбе…

Он не договорил, но я и так знал, о чём он думает. В первую и единственную нашу настоящую беседу, на том складе, когда он сидел связанный и ждал смерти, он говорил только об одном человеке.

— Беспокоишься о сестре?

— Конечно. Она, конечно, та ещё головная боль, но я её люблю. Если я сдохну, не выплатив её долг перед Кайзером, или, что ещё хуже, он решит, что я его кинул…

Не нужно было заканчивать — мысль была понятна и так. В моём мире за предательство знатные лорды вырезали весь род до третьего колена. Здесь, вероятно, обходились проще, но суть не менялась. И даже если Кайзеру будет плевать на долг, он будет обязан отомстить. Просто потому, что иначе он потеряет уважение, а в его мире потеря уважения — это верная смерть.

Глупая девчонка, что хотела красивой жизни, связалась не с теми людьми, а расплачивается младший брат. Старая как мир история. Такие, как Дэмион, не вызывают жалости, но вызывают уважение. Потому что каждый день просыпаются и делают выбор, зная, что альтернатива — смерть близкого человека. Небо, этот парень — тот ещё отморозок, и он мне откровенно нравился.

— Если я умру, то её сожрут, — Дэмион сказал это ровно, словно это был не выпускник школы, а приграничный лорд из моего мира, который к восемнадцати годам имел за спиной немаленькое кладбище. Одарённые одинаковые во всех мирах: мы хотим становиться сильнее, и за это приходится платить. Иногда — честью, иногда — человечностью, но чаще всего — психикой. И этот парнишка — яркий тому пример. — Даже если Кайзер её пощадит, то это мало чем ей поможет. Она уже засветилась, а система работает просто: пока за тобой стоит кто-то сильный, тебя не трогают. Стоит остаться одной — и ты добыча.

— Дэмион, ты можешь отказаться в любой момент. Ты со мной? — Я задал прямой вопрос. Он должен принять решение сам — только тогда это решение стоит хоть что-то.

Он ответил далеко не сразу. Сейчас он напоминал мне ледяного барса с великих вершин. Такой же отстранённый и холодный, но готовый в любой момент вонзить свои когти и клыки в тушу добычи. Лао Бай называл их братьями, говоря, что именно они ближе всех к великим тиграм снежных метелей и безжалостных молний.

Дэмион колебался, но при этом ехал вперёд. Ему нужен был символ, а уж кто как не я знал, насколько важны символы перед тем, как идти убивать.

Глядя на него, я провёл лезвием по ладони. Глубоко, чтобы тёмная, с некро-отблеском, почти чёрная в тусклом свете приборной панели кровь обильно окрасила мою кожу.

— Клянусь кровью, — сказал я. — Если я выживу, а ты нет, — твоя сестра будет под моей защитой. Ни Кайзер, ни Штайнер, ни кто-либо другой не тронет её, пока я дышу.

Дэмион смотрел на мою руку, на тёмную кровь, стекающую по пальцам.

— Твою мать, Доу, — сказал он тихо. — Ты серьёзно? Один из детей Владычицы Битвы? — Видя, что я молчу, он продолжил: — Кровавые клятвы запрещены для простолюдин, или ты забыл?

— Плевать, Кросс. Мы не сдохнем сегодня, это я тебе обещаю.

— Обещания ещё не гарантии. — Но я знал, что он уже принял решение. — К демонам, Алекс, режь. — Он ядовито усмехнулся и протянул ладонь.