Шайтан Иван. Книга 11 (СИ). Страница 17

— Мы проиграли. Мухарби и Анзор пали шахидами. Нас осталось меньше шести сотен, и много раненых.

Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Старики молчали, лишь руки их, лежавшие на посохах, слегка подрагивали выдавая напряжение.

— Как это случилось? — наконец выдохнул Алим-бек. — Мухарби не проигрывал битв.

— Уважаемый, это были не те русские, с которыми мы бились раньше. — Хазрет поднял глаза, в которых горела злость пополам с уважением. — Их называют выкормышами Шайтан Ивана. Они носят иную одежду, их ружья стреляют как молнии — три выстрела на наш один. А еще у них есть ручные бомбометы. Еще до того, как мы сошлись в сабельной рубке, они осыпали нас мелкими бомбами. Передняя шеренга полегла, даже не доскакав до укреплений.

Старейшины переглянулись.

— Но мы не сломлены! — Хазрет шагнул вперед, сжимая кулаки. — Мы пригнали триста лошадей павших. К завтрашнему дню соберем тысячу воинов и ударим снова!

— Нет, — голос Алим-бека, некогда гремевший на весь аул, теперь звучал тихо, но твердо. — Ты не слышишь себя, Хазрет? Ты говоришь о них как о равных нам. Таких врагов не берут числом. Если русские придут к Гунчару, мы должны встретить их стенами, а не грудью. Где Нарби?

Хазрет опустил голову.

— Он уехал к ним. За телом отца.

Алим-бек медленно поднялся, опираясь на посох. Лицо его посерело.

— Единственный сын Мухарби — в руках у русских? Ты понимаешь, что натворил, несчастный? Теперь они потребуют выкуп. Или обменяют его на наши головы.

— Я пытался его остановить, уважаемый… — прошептал Хазрет.

— Поздно. — Алим-бек отвернулся к окну, за которым сгущались сумерки. — Теперь остается только ждать.

— Я послал лазутчиков чтобы следить за русским.

— Хоть что-то сделал умное. — Сухо отрезал Алим бек.

Бойцы молча разбирали павших, стаскивая трофеи в кучи. В стороне уже зияла свежая яма — братская могила для пластунов. Их легло сегодня немало. Андрей приказал отойти от места боя на полверсты, подальше от запаха крови и смерти.

Командиры собрались у штабного фургона. Не было только сотника четвертой сотни первого батальона — он остался на поле навсегда. И хорунжего второй сотни тоже не досчитались.

Андрей слушал доклады, и с каждым словом лицо его каменело.

— Сто пять убитых. Шестьдесят семь раненых, из них десять тяжелых.

Четверть бригады. Никогда прежде они не теряли столько. Цифры жгли сознание, но Андрей загнал боль глубоко внутрь — командир не имеет права раскисать при подчиненных. Командиры понимали это и молчали, глядя в землю. Граф Муравин, командир второй сотни, сидел, перевязанный, бледный, но держался.

— Лошадей захватили около двухсот, — тихо доложил Костя.

— Черкесов насчитали пятьсот девяносто три. Проводник говорит, среди них сам Мухарби, но точно не знает, — добавил Саня Малой. — Оружия много, и холодного, и огнестрела.

Андрей поднял голову, обвел всех тяжелым взглядом:

— Ладно. Причитаниями делу не поможешь. Наших хороним с почестями. Черкесов сложить отдельно, без глумления. Михаил, собери две конные сотни, посади на трофейных лошадей. Пойдете в арьергарде. Завтра на рассвете выступаем к перевалу, пока черкесы в себя не пришли. Думаю, им сегодня хватило.

— Командир, — подошел вестовой. — Там черкесы приехали. Пятеро. К тебе просятся.

Андрей удивленно вскинул бровь:

— Зови.

Пятеро горцев подошли в ним. Четверо — опытные, бородатые воины, с руками, привыкшими к оружию. Пятый — мальчишка. Лет шестнадцати, с едва пробивающимся пушком на щеках. Но глаза смотрели твердо, без страха.

— Я Нарби, сын Мухарби. — Голос юноши дрогнул, но он выдержал паузу. — Приехал за телом отца. Отдай. — Это прозвучало не как просьба, скорее как требование.

Четверо воинов за его спиной напряглись, ладони легли на рукояти кинжалов.

Андрей смотрел на мальчишку долго, изучающе. Потом неожиданно произнес:

— Ассалям алейкум, Нарби, сын Мухарби. Уважающий себя воин приветствует достойного противника, даже если тот пал.

Нарби опешил. Такого ответа он не ждал.

— Ва… ваалейкум ассалям, — выдохнул он, сбитый с толку.

— Вы храбро сражались сегодня. — Андрей говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Я разрешу забрать отца. Но ты окажешь мне услугу.

Нарби молчал, глядя исподлобья.

— Я князь Долгорукий. Ты знаешь, что означает моя фамилия?

Азамат неторопливо перевел. Нарби коротко мотнул головой.

— Длинные руки. Запомни это имя. — Андрей подался вперед, и голос его упал до жесткого, чеканного шепота: — Мы похороним здесь своих воинов. Если я узнаю, что вы тронули их могилы, я приду. Сотру ваше селение с лица земли. Вырежу всех — от стариков до младенцев. Аллах свидетель моим словам. Ты понял меня, Нарби?

Юноша побледнел, но взгляда не отвел.

— Я понял, князь Длинные Руки.

Воины позади него выдохнули — почти незаметно, но напряжение, давящее на плечи, спало.

— Иди, Нарби, делай своё дело. Если захочешь забрать ещё кого-то, я не против. Мы не будем хоронить ваших убитых — похороните своих позже.

Байсар пришёл навестить друга.

— Как ты, Стёпа?

— Да ничего, жить буду. Доктор сказал: кость не задета. Вытащил пулю, рану почистил. Болит, зараза, — Степан поморщился. — Наших много погибло?

— Много. Командир четвёртой сотни убит, ещё кто-то. Всего около двух сотен вместе с ранеными. — Байсар вздохнул.

— Ещё трое тяжёлых сегодня померли. — Добавил Стёпа.

Помолчали.

— Я тут хабар немного собрал, — сменил тему Байсар. — Три кинжала коротких, братишкам подарим. И шашку тебе забрал. К парадке.

— Спасибо тебе, брат, — Степан хотел ещё что-то сказать, но голос дрогнул.

— Не надо, — Байсар положил руку ему на плечо. — Спасибо скажем, что ты живой и я живой. Черкесы — хорошие воины, но и мы им хорошо дали. С ними мало кто мог на равных биться. Отец рассказывал, как они набеги на нас делали. Тогда мой дед от ран умер. Акинцы — народ мирный, воевать не любят. Оттого и не хотим стать непримиримыми. А горные чеченцы и ингуши считают нас предателями, что мы под руку русского царя пошли. Я присягу принял, пластуном стал. Разве я предатель, Стёпа?

— Нет, конечно. Мы охраняем спокойствие — и наших станиц, и ваших селений. Значит, мы хорошие. Ты же присягу на Коране у муллы принимал?

— Да.

— Значит, ты не вероотступник.

Байсар сбегал за ужином и принёс два котелка с густым наваристым супом. Мяса давали — сколько хочешь.

— Давай кушать, — Байсар заботливо устроил раненую ногу Степана поудобнее. — Тебе надо много мяса есть, чтобы поправиться.

Степан достал флягу, забулькал ею.

— Слышь, Байсар, давай выпей со мной «обезбола» — для аппетита.

— А мне разве можно? — Байсар с сомнением покосился на флягу. — Это же как вино.

— Ты что, брат! Какое вино? Мне старшина дал, чтоб я боли меньше чувствовал.

— Но, у меня ничего не болит!

— Слушай, брат, это лекарство. Его можно всем. Только сильно много нельзя — сознание потеряешь. А если в меру, как доктор велел, то только польза.

— Ну если так… тогда давай.

Они выпили и оба, выпучив глаза, поперхнулись. Отдышавшись, Байсар выдохнул:

— Это точно не вино, — и тут же выдал себя с головой.

— Значит, пробовал вина? — ухмыльнулся Степан.

Оба рассмеялись и часто застучали ложками.

Джоба. Селение у начала дороги на перевал.

Агдаш вернулся с остатками отряда. Из семи десятков уцелело тридцать восемь воинов. Русские сражались умело — и победили. Агдаша душила злость: досада и жгучее желание отомстить смешались в нём в тугой, горячий ком.

План его был прост: собрать воинов из соседнего селения и завалить часть дороги, чтобы задержать русских. Девяносто сабель, что он уже собрал, вполне хватит.

Старейшина, сидевший напротив, прервал затянувшееся молчание.