Рассвет русского царства. Книга 2 (СИ). Страница 42

— Василий? — узнал он Шуйского. — Ты? В моем доме? Как тать ночной⁈

— Как судья, Григорий, — обнажая клинок ответил Шуйский. — Брось саблю. Твой заговор раскрыт!

— Врешь! — взревел Морозов и бросился в атаку.

Шуйский успел бросить своим братьям.

— Не лезьте… сам!

Морозов был старым воином и саблей владел отменно, но годы брали свое. Шуйский легко отбил выпад, ушел в сторону и плашмя ударил боярина по запястью. Сабля звякнула о доски крыльца. И в ту же секунду двое дружинников, что на всякий случай страховали Шуйского, скрутили Морозова, заломив ему руки за спину.

Чуть позже из дома начали выводить домочадцев. Жена Морозова выла, волоча ноги. Сыновья, мрачные и побитые, шли молча. Один из них, Пётр, жених Алёны, попытался вырваться, но получил удар древком копья под колени и рухнул на мокрую землю.

Шуйский подошел к связанному боярину. Тот тяжело дышал, глядя с ненавистью на Василия.

— Ты пожалеешь, Шуйский, — прошипел он. — Сегодня я, завтра ты. Иван всех нас сожрет.

— Может и так, — спокойно ответил Василий. — Но тебя он сожрет первым. За отраву он ещё мог пожалеть твоих родных. Но за измену все примерите пеньковую верёвку на шею.

Морозов дернулся, и в его глазах на миг мелькнул животный страх. Он понял: игра проиграна окончательно.

— В телеги, — приказал Шуйский. — Всех. Мужчин по одному в темницу. Женщин можно вместе, но не позволять им разговаривать меж собой.

Иван Васильевич сидел не на троне, а в тяжёлом дубовом кресле, ссутулившись и сцепив пальцы в замок.

Он собрался этих крыс давить. Вернее, пока одну…

Рядом с креслом стояли двое бояр. Первый, Великий князь Тверской, Михаил Борисович, брат Марии Борисовны. Вторым был Шуйский Василий Федорович.

Григория Морозова втащили двое здоровенных рынд. Боярин, ещё вчера один из столпов московской знати, сейчас выглядел жалко. Ночная рубаха порвана, седые волосы всклокочены, на лице ссадины. Его швырнули на каменный пол, как мешок с гнилой репой.

Он ударился коленями, охнул, но голову поднял.

— Великий князь… — прохрипел он. — За что? Ночью, как татя… Я верой и правдой…

Иван Васильевич даже не пошевелился. Только пальцы сжались чуть крепче.

— Верой и правдой, говоришь? — с ненавистью спросил он. — А отрава для моей жены, то тоже часть твоей верной службы, Григорий? — Морозов дёрнулся, словно получил пощёчину. Он открыл рот, чтобы возразить, но Иван перебил его, не повышая голоса. — Молчи. Не лги мне. Готликов заговорил… Дааа, тот самый, — заметив, как дёрнулся Морозов, продолжал давить на психику Великий князь, — который, ты думал, что погиб, выполняя твой приказ. Вот только жив он. Пока…

— Меня оболгали… я…

— И Франческо тоже поёт соловьём, — перебил Морозова Великий князь. — Мы знаем всё. Я хочу знать только одно, за сколько серебренников ты меня продал.

Морозов сглотнул. Он понял, что отпираться бессмысленно. Игра была сыграна, и он проиграл… всё.

— Две тысячи… — выдавил он, глядя в пол, — рублей серебром!

— И оно того стоило? — Иван подался вперёд. — Хотя, это не важно. Ты сейчас будешь раскаиваться, молить о пощаде.

— Вели…

— Замолкни! — воскликнул Иван Васильевич. — Кто? Назови мне имя, кто заплатил тебе?

— Деньги поступили от ландмейстера Иоганна фон Менгдена, главы Ливонского ордена.

Василий Фёдорович Шуйский, стоявший по правую руку от князя, шагнул вперёд. Его лицо, обычно спокойное и даже немного добродушное, сейчас напоминало застывшую маску палача.

— Позволь, Великий князь, — тихо попросил он, указывая на пол, где лежал Морозов.

Иван коротко кивнул. Тогда Шуйский присел на корточки к лежащему Морозову. Он не стал кричать. А просто посмотрел в глаза бывшему другу и соратнику.

— Скажи, Григорий, — начал он, — а когда ты веру православную продал?

— Что? — Морозов вскинулся, в его голосе прорезалось искреннее возмущение. — Я? Никогда! Я крест целую…

— Щёлк, — звук пощёчины был звонким, и голова Морозова мотнулась в сторону. Шуйский бил не наотмашь, а коротко, стараясь унизить его.

— Не прикидывайся дураком, Гриша, — ледяным тоном произнёс Василий Фёдорович. — Или ты думаешь я не знаю про заговор? Про то, как вы хотели подложить под нашего государя подстилку папскую? Софью Палеолог?

Морозов замер, прижимая ладонь к горящей щеке. Его глаза забегали.

— Откуда… — прошептал он, уставившись на него широко раскрытыми глазами.

— Щёлк, — прилетел второй удар, и из разбитой губы боярина потекла тёмная струйка крови.

— Глазки не отводи! — рявкнул Шуйский. — Смотри на меня! Ты думал мы слепые? Думал, Менгден тебе одному письма шлёт?

Иван Васильевич нахмурился. Он явно не понимал всех деталей.

— Василий, — подал голос Великий князь. — О чём ты? Какая Софья?

Шуйский выпрямился, вытирая ладонь о полу кафтана, словно испачкался о грязь.

— Помнишь, Иван Васильевич, напали на меня по дороге из Нижнего? Мы взяли языка. Новгородца. Он перед смертью пел, как миленький. Вот только одного я не понимаю, Григорий, — произнёс он, глядя на поверженного врага сверху-вниз. — Зачем меня-то живым брать велели? Новгородец сказал, приказ был строгий: Шуйского не убивать, только вязать. Зачем я вам сдался? Убили бы, и концы в воду.

— Говори! — пнул Морозова, Великий князь.

Морозов скорчился, застонал, но ответил. Терять ему было уже нечего.

— Ты… ты нужен был, Вася, — прохрипел он. — Потому что умный. И власти у тебя много и влияния на него.

— Ты что несёшь падаль! — со всего размаха пнул Шуйский, Морозова. Слова тот произнёс опасные, и в интересах Василия, чтобы Великий князь пропустил их мимо ушей. — Я тебе язык вырву, если ещё раз что-то подобное скажешь!

— Спокойнее, Василий, — положил руку на плечо своего воеводы Иван. — Думаешь, я не понимаю, что он рассорить нас пытается. Но вот только ты мне служишь верно, тогда как он заговоры строит.

— Великий князь Иван Васильевич, — положил руку к груди напротив сердца Шуйский, — ты же знаешь, я никогда…

— Знаю, — спокойным тоном ответил Иван. — И давай не будем тратить время, и послушаем, что он нам ещё расскажет. — Он присел рядом с Морозовым. — Так зачем вам понадобился Шуйский?

— Менгден сказал… если мы объединимся… Если два сильнейших рода встанут рядом… Мы любого государя в бараний рог согнём. Мы уговорили бы Ивана… или заставили. Софья — это не просто баба. Это союз с Римом, это сила против Орды… Мы думали, ты поймёшь. Ты же не дурак, Вася. Ты всегда выгоду видел.

— То есть ты хотел убрать Марию Борисовну, а потом, через боярскую смуту, навязать новый брак? С племянницей последнего византийского императора, что сейчас в Риме под крылом Папы сидит.

В палате повисла тишина. Такая плотная, что казалось, её можно резать ножом.

Шуйский усмехнулся.

— Знаешь, я понял, что ты не просто предатель. Ты дурак. Ты решил, что властью можно торговать, как гнилой рыбой на торгу.

Тем временем Иван Васильевич вернулся в кресло.

— Довольно, — бросил он. — Я услышал достаточно, и вот мой приказ! Морозовых в темницу. Всех. Жену, братьев, племянников. Всех, кто носит фамилию Морозов. Имущество — в казну. Земли — в казну. Холопов… — он задумался, что с ними делать. — Потом решу.

Морозов завыл и пополз к ногам князя, пытаясь поцеловать сапог.

— Государь! Пощади! Бес попутал! Не губи род!

Иван с брезгливостью отдёрнул ногу и, отступив, пнул и попал Морозову в нос.

— А детей? — вдруг спросил Шуйский.

Иван замер.

— Всех, Василий. Я сказал — всех. Я выжгу это семя, чтобы даже памяти о предателях не осталось. Дети вырастут и захотят мстить. Мне не нужны новые заговоры через двадцать лет.

Морозов зарыдал в голос, ударяясь лбом о пол.

— Дети-то при чём, ирод⁈ Петрушка, Васька… они же малые! Побойся Бога! — Морозов уже понял — ему конец, и не стеснялся в выражениях.

Шуйский шагнул наперерез решению государя. Это было крайне рискованно.