Игры Ариев. Книга пятая (СИ). Страница 36

Но нас не связывали чувства. Только желание забыться, уйти от реальности, хоть ненадолго перестать быть теми, кем нас сделали Игры. Только животная страсть, которая кружила голову и не давала думать ни о чем, кроме секса. Мы использовали друг друга — два сломанных человека, пытающиеся склеить друг друга из осколков.

Я отхлебнул остывшего чая и поморщился — напиток стал горьким, противным, похожим на полынную настойку. И все же что-то царапало меня изнутри. Что-то, чему я не мог подобрать названия. Какое-то смутное ощущение неправильности, словно я нарушил какой-то неписаный закон, хотя формально никаких законов нарушено не было.

В дверь тихо постучали. Три коротких, деликатных удара — так стучит человек, привыкший к дворцовому этикету, знающий, как привлечь внимание, не потревожив лишний раз важную особу. Ауры рунника я не почувствовал, а значит, Забава все еще отсыпалась в своем номере двумя этажами ниже.

Раздосадованный неожиданным вторжением в свое уединение, я поставил бокал на подоконник и подошел к двери. Пальцы обхватили рукоять кинжала, спрятанного за поясом, а затем я откинул хлипкую защелку — жалкую пародию на замок, не способную остановить даже ребенка, не говоря уже о профессиональном убийце.

На пороге стоял Иван Федорович Козельский — управляющий апостольного князя Псковского. Все та же идеальная осанка, словно вместо позвоночника ему вставили стальной стержень. Все тот же идеально выглаженный костюм — темно-серый, классического покроя, без единой морщинки, словно он только что вышел из ателье. И все то же идеально сыгранное почтение — вежливая маска, за которой могло скрываться что угодно.

Старик ничуть не изменился с нашей последней встречи: его глаза смотрели на меня из-под стекол очков с профессиональной бесстрастностью слуги, привыкшего не выдавать своих истинных чувств.

— Доброе утро, Олег, — поприветствовал меня он, склонив голову в учтивом поклоне.

С легким злорадством я отметил, что поклон был ниже, чем при нашем первом знакомстве. Значительно ниже. Тогда, в первую нашу встречу, он едва обозначил кивок — выказал формальную вежливость, адресованную незаконнорожденному выскочке. Теперь же это был настоящий поклон — почтительный, уважительный, адресованный высокородному князю.

Ненавистное мне отчество «Игоревич» он не упомянул. Мелкая деталь, но я оценил ее по достоинству. Козельский был слишком опытным царедворцем, чтобы совершать подобные оплошности случайно. Если он опустил отчество — значит, понял, как сильно я его ненавижу. Понял и принял во внимание.

— Доброе утро, — ответил я и картинно вскинул брови, изображая легкое удивление. — Чем обязан столь раннему визиту?

Солнце едва выглянуло из-за горизонта, на часах было что-то около семи утра — время, когда нормальные люди еще досматривают последние сны. Но Козельский выглядел так, словно бодрствовал уже несколько часов — свежий и собранный. Преданные слуги князей порой забывали о собственных нуждах, растворяясь в служении своим хозяевам.

— Игорь Владимирович хотел бы побеседовать с вами с глазу на глаз, — мягко сказал старик, и его голос прозвучал так, словно речь шла о самом обычном приглашении на чаепитие.

Игорь Владимирович. Князь Псковский. Мой биологический отец. Убийца моей семьи.

— Не получится, — сказал я, не скрывая иронии, которая прорезалась в моем голосе помимо воли. — Не ощущаю давления его ауры!

Шестнадцатирунный князь Псковский должен был ощущаться за несколько сотен метров — как бушующий костер посреди ледяной пустыни. Но я не чувствовал ничего. Ни малейшего давления, ни отголоска чужой Силы.

— Игорь Владимирович ожидает вас на первом этаже гостиницы, в ресторане «Ладья», — ответил управляющий, не обратив ни малейшего внимания на мой тон. Его лицо оставалось непроницаемым — ни тени раздражения, ни намека на обиду. Идеальный слуга, вышколенный десятилетиями службы при дворе. — Я буду ожидать вас за дверью.

Несколько секунд я раздумывал — идти или не идти. Часть меня кричала, что это ловушка, что князь просто хочет заманить меня в укромное место и избавиться навсегда. Другая часть — холодная, расчетливая — напоминала, что убийство победителя Игр в гостинице накануне торжественных мероприятий было бы политическим самоубийством. Третья часть — та, что все еще хранила воспоминания о мести, о данной самому себе клятве — жаждала этой встречи. Жаждала увидеть лицо врага, посмотреть в его синие глаза и оценить пропасть, которая все еще нас разделяла.

В итоге я решился. От этого разговора мне в любом случае было не уйти. Рано или поздно мы должны были встретиться лицом к лицу — отец и сын, убийца и мститель. Лучше сделать это здесь и сейчас, нежели в Псковском Кремле.

— Буду готов через десять минут, — заверил я Козельского и закрыл дверь, не дожидаясь ответа.

Десять минут я потратил на то, чтобы привести себя в порядок — умылся, пригладил непослушные волосы, застегнул ворот рубашки, надел парадный камзол. Зеркало в ванной отразило мое лицо — осунувшееся, с темными кругами под глазами, с жестким, почти злым выражением.

Кинжал я оставил на месте, за поясом. На всякий случай.

По шикарным коридорам гостиницы мы с Козельским шли молча. Его шаги были бесшумными, как у призрака, — мягкие подошвы скользили по ковровым дорожкам, не издавая ни звука. Мои, напротив, гулко отдавались в тишине раннего утра, словно барабанный бой, возвещающий о приближении казни.

Псковский явился ко мне лично, презрев все устои и правила. Это было странно. По всем канонам придворного этикета, это я должен был явиться к нему — младший к старшему, сын к отцу, подданный к господину. Апостольный князь не покидал своей резиденции ради встречи с кем бы то ни было, кроме Императора. Его визит сюда, в эту гостиницу — пусть даже расположенную в его собственном городе — был нарушением всех мыслимых и немыслимых правил. Видимо, он был в курсе заключенной с Веславой сделки. Знал о нашем договоре. Понимал, что я больше не тот бесправный бастард, волю которого можно было игнорировать.

Я надеялся, что князя проинформировали не обо всех пунктах договора. Потому что в противном случае живым я из ресторана не выйду.

Ресторан «Ладья» располагался в отдельном крыле гостиницы. Пройдя сквозь строй официантов, которые при нашем появлении застыли по стойке смирно, мы оказались в небольшом помещении, стилизованном под кормовую каюту торгового корабля. Отдельный кабинет для особо важных гостей — я сразу понял это по роскоши отделки и по выражению лиц персонала.

Стены были обшиты темным деревом, отполированным до зеркального блеска. Низкие скамьи, обитые темно-красным бархатом, тянулись вдоль стен, создавая атмосферу уюта. Маленькие окна-иллюминаторы пропускали ровно столько света, сколько нужно для создания полумрака — не слепящего, но достаточного, чтобы различить лица собеседников.

Массивный деревянный стол, вырезанный из цельного куска дерева, был уставлен яствами. Серебряные блюда с нарезками, хрустальные графины с соками и морсами, корзинки с ароматной выпечкой, вазочки с медом и вареньем. От этого изобилия, от запахов еды, у меня сразу засосало под ложечкой. Организм, изголодавшийся за месяцы скудного питания на Полигоне, жадно реагировал на вид пищи.

Князь Псковский сидел не во главе стола, а сбоку, что немало меня удивило. Обычно он занимал центральное место — как подобает хозяину, как диктовал этикет, как требовало его положение. Но сейчас он устроился на скамье у стены, словно обычный безрунь, а не хозяин этого города.

Он окинул меня профессиональным взглядом опытного воина и политика. Его синие глаза, так похожие на мои собственные, скользнули по моей фигуре, отмечая каждую деталь — расправленные плечи, напряженные мышцы, руку, небрежно лежащую у пояса. Он заметил кинжал — я видел, как дернулся уголок его рта. Но он не стал комментировать, только улыбнулся — широко, открыто, словно приветствовал дорогого гостя, а не человека, поклявшегося его уничтожить.