Травница и витязь (СИ). Страница 53

Сотника он не убил, но ранил, прочертив глубокий порез от шеи до плеча. Хлынувшая кровь заляпала рубаху, Станимир вскинул ладони, чтобы зажать рану, когда отдышавшийся дозорный торопливо выкрикнул.

— Харальд Суровый идёт к нашему берегу!

Крутояру показалось, его огрели тяжёлым поленом по голове. Он даже потряс её, словно надеялся упорядочить мысли.

Харальд Суровый? Его родич, муж его старшей сестры, конунг Севера?.. Здесь, в Новом граде, когда говорили, что он уплыл чуть ли не к землям франков, добивать остатки войска Рюрика?..

— Остановись! — прогремел рядом с ним голос Стемида.

Воевода приказывал Вечеславу, который вновь стоял над Станимиром с занесённым мечом. С лезвия тягуче — медленно стекали капли крови.

— Остановите его, — велел Стемид своим людям, и сразу несколько человек ему возразило.

— Нет! — рявкнул Вячко. — Божий суд должен свершиться.

— Не лезь не в своё дело, наместник, — почему-то на сторону ладожского десятника стал и боярин Звекша.

— Они правы, воевода, — сказал и княжич.

— Божий суд уже свершился! — Стемид упрямо гнул своё. — Ты ранил его, кровь пролилась. Отойди, Вечеслав. Сквор узнал сотника по говору, он нужен князю живым!

Бесконечное мгновение Вячко всматривался в глаза воеводы. Он стоял словно вкопанный, плечи ходили ходуном, дыхание рвалось сквозь зубы, будто зверь, запертый в тесной клетке.

Он слышал слова Стемида, понимал их умом… но тело не слушалось. Хотелось снова шагнуть вперёд, занести меч, ударить, чтоб уж наверняка. Грудь клокотала от гнева и разочарования.

Крутояру даже показалось, что тот не подчинится, воспротивится. Он приготовился уже вступиться за наставника и друга, попытаться уговорить воеводу, но медленно, через силу, ломая себя пополам, со стиснутыми зубами Вячко отступил и опустил меч. Пальцы до боли сводило — так крепко он сжимал рукоять.

Ни слова он не проронил. Только колючим, злым взглядом пронзил Станимира, что корчился на деревянном помосте, и сплюнул рядом с ним. А затем зашагал прочь.

Этого не стерпел уже сотник. Вскочив, он попытался ударить подло, в спину.

— Схватить его! — приказал Стемид, и к Станимиру рванули сразу трое.

Что творилось на площади — не описать. Взбудораженная и исходом поединка, и принесёнными дозорным вестями, толпа напирала на деревянный помост и ходила ходуном. Люди кричали, толкали друг друга, срывали глотки, споря до хрипов, пускали в ход кулаки. Стражники напрасно пытались их успокоить, не помогали даже тумаки, которые они принялись щедро раздавать.

— Добей, добей его! — вопили люди, что вначале желали победу Станимиру.

Нынче это было забыто.

— До смерти, бой идёт до смерти! — вторили им другие.

Но Вечеслав уже подошёл к Крутояру и протянул окровавленный меч.

— Возьми, княжич, — трудно попросил, не володея голосом, — а то не утерплю.

Глаза у него при этом были, что раскалённые угли. Тёмные-тёмные, с вкраплениями багряной ярости.

— Да. Да, — торопливо сказал Крутояр и одной рукой взялся за меч, а другой придержал Вячко за запястье.

Выглядел десятник страшно. Смотреть на него было больно.

— Я бы остановил его... коли бы ведал... — княжич поймал его взор. — Я бы его остановил.

Вечеслав не то кивнул, не то дёрнул подбородком и поморщился. Он ведь был не единожды ранен.

— Не почудилось мне? Харальд Суровый здесь? — спросил заплетавшимся языком.

— Не тебе одному почудилось, — хмыкнул Крутояр.

Намётанным взглядом княжич окинул его раны.

— Тебе бы в терем. Отлежаться…

Десятник упрямо мотнул головой.

— Перевяжу... и с тобой пойду...

Он сделал ещё с десяток шагов, когда ноги не выдержали и подвели его. Вячко завалился бы на колени, не поддержи его с двух сторон подоспевшие кмети. Он уронил голову на грудь и прикрыл глаза, повиснув на чужих руках. Дыхание с хрипами и свистами вырывалось из груди.

— Довезите его до терема наместника, — Крутояр посмотрел на дружинников, подхвативших Вечеслава. — Обиходьте раны.

— С собой возьмите ещё троих, — велел подошедший к ним Стемид.

Из-за его спины выскочил лекарь, который врачевал раны всем в ладожском конце, и подступился к Вечеславу. Тот пришёл в сознание и заплетавшимся языком пробормотал нечто неразборчивое.

— Что? Что говоришь ты? — Крутояр склонился к его лицу, силясь уловить.

— Ру... рубаху... дайте… — выдохнул Вячко и вновь уронил голову на грудь.

— Принесите его рубаху с помоста, — выпрямившись, велел княжич.

Пробираться сквозь толпу им пришлось чуть ли не с боем. Станимира так и вовсе увели окольными тропами, и то его чуть не отбили. Когда пришло время поворачивать к ладожскому концу, они разделились: наместник Стемид и Крутояр с пятью кметями отправились к пристани, остальные — в терем.

— Ты должен был сказать мне, что Сквор узнал сотника, — произнёс княжич, смотря перед собой. — Что не позволишь Вячко его убить. Я не безусый мальчишка, воевода.

Они ехали вдвоём чуть впереди, лошади шли бок о бок, и никто из сопровождавших не слышал их разговора.

Стемид бросил на него косой взгляд и огладил короткую, рыжеватую бороду. Сбоку княжич особенно сильно напоминал отца.

— И что бы ты сделал? — спросил он, потянув поводья сильнее, чем нужно.

— Воспротивился бы. Большая удача, что над норманнскими драккарами развевается стяг конунга Харальда. Живого Станимира захотят отбить.

— Может, ты прав. А может, — и нет. Но пока я в Новом граде наместник, решать буду я, — жёстко отрезал Стемид.

Крутояр обернулся на него через плечо.

— Но убить хотят меня. А заговор зреет против князя, — сказал он таким же твёрдым голосом.

Договорить они не успели. Перед их взглядами открылся пологий спуск к пристани, к которой медленно подходили три драккара, и это удивило обоих. Неужто конунг Харальд не просто пожаловал в гости?..

Воевода и княжич переглянулись и рванули вперёд, пришпорив коней.

Задрожал деревянный настил под копытами. Сквозь низкое пасмурное небо пробивался свет — тусклый, золотисто-серый, как бывает перед бурей в сырую осень. Они ехали вниз, к реке, по улочке, спускавшейся к пристани, которая уже кишела людьми. Люди высыпали на берег, вытягивали шеи, чтобы поглядеть.

Высокие, тяжёлые драккары без спешки разрезали воду. Носы каждого украшали вытесанные из дерева пасти дракона: с раскрытыми челюстями и с клыками. Щиты вдоль бортов были повёрнуты белой стороной: норманны пришли с миром.

Крутояр замер на краю пристани, окружённый людским гулом. В последний раз с Харальдом Суровым, мужем старшей сестры, они виделись зиму назад, когда он прибыл на Ладогу на большой торг.

Встречать нежданных гостей явились и новоградские бояре, и дружина, и воеводы. На драккары они все глядели настороженно, каждый был при оружии.

Первым на пристань ступил конунг. Сделал это легко, неспешно, словно спускался не с корабля, а прогуливался по земле. Высокий, поджарый, со светлыми волосами и бородой, в которых путался ветер. Глаза у него были холодными, серо-синими, как весенний лёд, когда тот уже трескается. Ремень с бронзовыми застёжками туго стягивал грудь, на бедре поясе висел короткий кинжал, за спиной — меч в ножнах из тёмной кожи, весь исписанный рунами.

Когда он вскинул руку в знак приветствия, то сделал это властно, сдержанно, как человек, не привыкший размениваться на лишние слова.

— Родич! — Крутояр спешился и пошёл ему навстречу, слыша, как за спиной с коня спрыгнул и воевода Стемид.

Харальд выхватил его из толпы глазами и не сумел сдержать удивления.

— Сын конунга! — он шагнул вперёд, и они с княжичем крепко обнялись.

Крутояр скривился, когда Харальд похлопал его по спине близко от недавней раны, но ничего не сказал. Затем к ним подошёл Стемид, и толика радости на лице конунга исчезла. На Ладоге на него смотрели, как на чужака, и мало кто обрадовался, когда князь Ярослав дозволил-таки старшей дочери стать его женой.