Песнь гор. Страница 46

— Прошу тебя… — мама вскинула руки. — Правда только сильнее тебя ранит.

— Ранит? Что может быть хуже, чем знать, что у тебя был ребенок от другого мужчины?

Мама поморщилась. Потом открыла рот, но вместо слов с губ сорвался исступленный смех.

— А если отцом ребенка оказался враг, что ты скажешь?

Я уставилась на нее. Не может же быть, чтобы она сошла с ума.

— Ты права, — мама кивнула. — Я и впрямь предала твоего отца, потому что мне не хватило сил дать им отпор.

— О чем ты? Кому это — им?

Мама схватила меня за ворот рубашки и притянула к себе.

— Враги… толпа мужчин… поймали меня… и делали со мной страшные вещи. Один из них… и есть отец ребенка.

Я покачала головой, отказываясь поверить ее словам.

Мама отпустила меня и закрыла лицо руками.

— Если тебе так уж важно, это были вьетнамцы. Они говорили на южном диалекте.

Я зажмурилась. Страшно хотелось, чтобы всё кругом потонуло во мраке, уменьшилось и исчезло. Забрав меня с собой.

И по сей день я жалею, что нельзя вернуться в тот миг, когда мама застала меня со своим дневником. Надо было самой догадаться из прочитанного, почему она сделала аборт. С другой стороны, я тогда была пятнадцатилетней девчонкой, которая еще даже не целовалась ни разу и толком не понимала, откуда берутся дети.

— Хыонг, мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом вот так, — прошептала мама.

— Это мне жаль, мама. Как я могла… сомневаться в тебе… — я стиснула ее руку. — Мам, в дневнике ты писала, что любишь меня. И я тоже тебя люблю. Ты мне нужна.

— О, моя дорогая. Ты для меня всё.

Мы обнялись, забрызгав друг дружку слезами.

— Мама, мне нужно во всём разобраться. Я так хочу, чтобы тебе стало легче, чтобы мы снова сделались одной семьей. Сколько тебя держали в плену? Как ты сбежала?

— Эти изверги… Мучили меня дня два. Я думала, они меня убьют, но один из их сослуживцев пожалел меня и помог сбежать.

— Их сослуживец?

— Да… солдат из Южного Вьетнама. Ночью он меня развязал и отвел в джунгли. Сказал, что видел мой дневник и твою фотографию, спрятанную меж страниц. У него самого дочка твоего возраста.

— А что было потом, когда тебя отпустили?

— Я бродила по джунглям сама не своя. Подумывала даже покончить с жизнью, но ваши с бабулей голоса мне помешали. Потом я упала в обморок — уж не помню где, а пришла в себя в пещере, окруженная местными жителями, которые покинули свою деревню из-за бомбежек. Среди них была знахарка, которая хорошо разбиралась в традиционной медицине. Она лечила мои раны лекарственными растениями. За тот месяц, что я провела рядом с ней, она многое мне рассказала о целебных свойствах того, что растет в джунглях. Когда телесные недуги прошли, я ушла из пещеры и примкнула к другому медотряду.

— А когда… ты узнала о беременности?

— Через несколько недель после того, как поступила на работу в новый госпиталь… Когда у меня перестали идти месячные, я сперва не обратила внимания. А потом заметила, что тело стало меняться…

Я взволнованно крутила в руках стакан.

— Когда в беременности уже не осталось сомнений, мне пришлось разыскать ту самую знахарку. Я не могла допустить рождения ребенка. Не могла воспитывать дитя врага. Не хотела, чтобы ты, твой папа и бабуля узнали об этом.

Я опустила голову. Перед глазами встало посиневшее детское личико, а от тихих криков, зазвеневших в ушах, защемило в груди. Что бы я почувствовала, взяв его на руки?

Мама натужно сглотнула.

— Решение прервать беременность… было одним из самых сложных в моей жизни. Выйдя из той пещеры, я хотела продолжить свою миссию, разыскать твоего отца, Хыонг… Но сил уже не осталось. Я поняла, до чего глупо было с моей стороны верить, что я смогу бросить вызов самой войне и найти его. И весь долгий путь домой, в Ханой, я боялась не бомб — а того, что он узнает, что мое тело осквернили и что я погубила невинную душу…

Я обняла маму за плечи, не в силах подобрать для нее слов утешения.

— Иногда мне кажется, что твой папа не возвращается, потому что знает правду, — со вздохом призналась она.

Дома мы застали у нас в гостиной толпу. Бабуля плакала навзрыд. Вернувшись с работы, она обнаружила, что входная дверь распахнута, а по полу раскиданы стулья.

Увидев нас с мамой, она рассмеялась сквозь слезы. И обняла меня — так крепко, что у меня даже дыхание перехватило.

А на следующий вечер я отправила бабулю с мамой прогуляться. Вернулись они с красными, опухшими глазами. Бабуля взяла большую масляную лампу, которую только-только купила, налила в нее масла, зажгла и поставила на стул рядом с маминой кроватью. В ту ночь и на протяжении многих лет мама спала только с горящей лампой в комнате.

Ее одиночеству пришел конец. Она стала разговаривать и с дядей Датом. Я слышала их приглушенные голоса всякий раз, когда вечерами проходила мимо их комнаты.

Я часто ловила себя на мыслях о мамином ребенке. Смогла бы я любить его так, как сестра любит брата, или возненавидела бы, ведь в нем течет кровь человека, который пытался погубить мамину душу?

Маму по-прежнему донимали кошмары, но она уже не держалась от нас особняком. Вернувшись домой с фабрики, она принималась стряпать. Меня расспрашивала о школе, а бабулю — о жизни в Старом квартале. Дядю возила на прогулки, помогала ему делать упражнения. Однажды она принесла домой несколько свертков с засушенными травами. И пока варила снадобье из измельченных корней, стеблей, цветков и зерен, по ее щекам струились слезы. Но мне она сказала, что пришел черед одолеть демонов — лекарство предназначалось дяде Дату, который рассказал, что его немощь зримыми увечьями не ограничивается — он больше не в силах осчастливить женщину. Мама надеялась, что лекарство ему поможет; этот рецепт, помимо многих других, она узнала от знахарки и записала в свой блокнот.

Через две недели после того, как мама открыла мне душу, мы уже мыли голову в тени дерева bàng и делали уроки в свете масляной лампы. Мама научила меня разным способам решать математические задачки, и я пришла в восторг от ее смекалки.

Нюнг крошечными шажками возвращалась в дядину жизнь. Она время от времени навещала нас, принося с собой то кассету с песнями, которые дядя Дат потом слушал целыми днями, то книгу, которую он читал ночь напролет. Мама рассказала мне, что дядя Дат вовсе не разлюбил Нюнг, просто считал, что ей будет лучше с другим мужчиной.

Единственным, кто нас так и не навестил, был дядя Санг, так что однажды, когда мама сказала, что ей надо с ним встретиться, я вызвалась составить ей компанию. Дядя домой к нам не захаживал, но вместе с женой ел бабулину стряпню. Дважды в неделю она готовила им разные блюда, а мне приходилось их доставлять.

Когда мы втащили наш велосипед по лестнице и добрались до дядиной квартиры, было уже темно. Он высунулся в дверной проем.

— Сестра Нгок… Хыонг… — он бросил взгляд на мои пустые руки. По его исхудалому лицу пробежала тень разочарования.

— Как дела, братец? — мама завезла велосипед в квартиру.

Дядя прикрыл за нами дверь.

— Всё хорошо, сестрица.

— А я уж думала, ты заболел чем-то страшным! Настолько страшным, что даже не смог заглянуть к нам и навестить своего брата Дата.

— Тсс. Не шуми так, ладно? Хоа уже спит, — дядя Санг схватил маму за руку и затащил поглубже в темную квартирку. — Присядь, сестра. И ты тоже, Хыонг, — он кивнул на коврик из тростника, лежащий на полу.

— Ни к чему нам садиться, — ледяным тоном отчеканила мама. — Почему ты так ни разу и не пришел навестить Дата?

— Всё не так просто, — дядя нахмурился. — Я возглавляю кампанию, которая борется с капиталистами, буржуазией и торговцами. А мама… она же con buôn, ты сама знаешь.

— Вот, значит, как вы оба к ней относитесь? Презираете для вида, а сами ею пользуетесь?

— Нет. Нет. Ты ошибаешься.

— В чем же это я ошибаюсь?

— Тише, — дядя Санг сдвинул брови. — Я благодарен маме, но вынужден подчиняться уставу партии. Мы должны заново отстроить нашу страну силами рабочих и крестьян! И не иметь никаких связей с капиталистами, буржуями и торгашами.