Песнь гор. Страница 35

— Б-52! — крикнул кто-то. Мы вскочили и побежали прочь со всех ног. Я тащил за собой Тханя, взяв курс на ближайшее бомбоубежище — просторное, вырытое для общего пользования. Я нырнул в него, следом — Тхань и еще шесть солдат. Взрывы сотрясли землю, и нас подкинуло, точно горстку гальки. В глазах потемнело, слух точно плотной пеленой заволокло. На нас посыпались камни и комья земли. Раздались новые взрывы. И вот когда уже стало казаться, что сейчас убежище обрушится и погребет нас под собой, бомбежка неожиданно прекратилась. Стало так тихо, что я услышал, как колотится мое сердце и потрескивает огонь. В нос ударил запах пыли и чего-то горелого.

Дядя посмотрел на масляную лампу. По его лицу пробежала судорога.

— Но я понимал: это еще не конец. Американцы часто устраивали ковровые бомбардировки на этих своих боингах Б-52. До новой атаки оставалось совсем мало времени. Я подумал, что куда безопаснее было бы в каменистом убежище, где я прятался до этого.

— Я пойду обратно! — крикнул я. — Товарищ Тхань, давай со мной!

— Нет, ступай вперед, — дрожащим голосом сказал Тхань. Ему не хотелось угодить под бомбежку.

Ко мне примкнули еще двое солдат, а Тхань остался. Земля была усыпана камнями, бамбуковыми веточками, кусочками вкуснейшей свинины, которую мы приготовили, но так и не успели съесть. Дорогу можно было разобрать с трудом. И всё же в итоге я нашел свое убежище и прыгнул в него. Мои спутники поспешили к своим. Вскоре последовал второй налет. Позже, когда в бамбуковом лесу опять воцарилась тишина, наша рота снова собралась. Бомбы унесли жизни более чем половины из нас. В ту ночь погибли тридцать шесть молодых солдат. С четырьмя из них мы делили один окоп. Тела некоторых были изуродованы до неузнаваемости. Некоторых разорвало на кусочки. Тханя я опознал только по браслету из бусинок на руке. Мне не раз пришлось хоронить товарищей, но та ночь оказалась тяжелее всех. Изувеченные трупы, куски тел, которые невозможно опознать… Тридцать шесть человек в безымянной братской могиле… Я с тоской думал о семье моего лучшего друга, парня столь застенчивого, что он даже не успел ни разу подержать девушку за руку. Прощаясь с товарищами, мы не плакали. Выражать печаль нам было запрещено. Если что и можно было показывать, так это ненависть к врагу.

Дядя стиснул кулаки. Я прижала к себе деревянную птицу.

Вскоре дядя Дат снова подал голос:

— Мы двинулись дальше, а над головами у нас опять загрохотало. Молния прошила черное небо. Дождь обрушился на нас ледяными струями. Впервые за долгие годы я дал волю слезам, ведь ливень мог скрыть мое горе. Пока гремел гром, я бил себя в грудь кулаками и кричал. Я ненавидел себя за то, что не утащил Тханя за собой, когда вылез из общего окопа. Ведь мог его спасти!

Мне так хотелось попросить дядю не винить себя, но я боялась прервать его мысли. Возможно, ему лучше самому разобраться в своих чувствах, проговаривая их вслух. Только так он сможет понять, каково это — когда ты одновременно и жив, и мертв.

— Теперь, когда я вернулся в Ханой, я много думаю о родне Тханя, Хыонг… Надо непременно их навестить. Я хочу рассказать им, каким удивительным человеком он был, но я боюсь, что меня спросят, где похоронено его тело. А я, хоть убей, не помню… бамбуковый лес огромен, а надгробия мы не поставили. На солдатах с Севера, чьи разлагающиеся тела я видел в лесах, на дорогах и тропках, в ручьях и реках, не было армейских жетонов. Клянусь, я легко мог стать одним из них. Как-то раз я написал свое имя, дату рождения и наш адрес на обрывке бумаги, положил ее в крошечный пузырек из-под пенициллина и спрятал в карман штанов. Я не хотел стать очередным безымянным трупом. Но когда я переходил реку, пузырек унесло течением. Только деревянная птица так и осталась в моем нагрудном кармане. Она приносила мне невероятную удачу. Пока в один из последних военных дней я не наступил на мину. Весь мир тут же померк. Очнулся я в госпитале. А когда открыл глаза и увидел вместо ног обрубки, пожалел, что не умер. Какой прок от человека без ног? Что толку от человека, который сам даже поесть не может?

Дядя Дат залпом допил спиртное. Потом утер рот тыльной стороной ладони и поставил пустую бутылку на стол.

— Дядя, мне так жаль. Мне ужасно жаль.

Дядя Дат взглянул на меня. Лицо у него блестело от слез.

— Мне тоже, Хыонг. Не знаю, что случилось с твоим отцом, но точно знаю, что он очень, очень тебя любит, где бы ни был.

ПУТЬ

Нгеан — Тханьхоа, 1955

Гуава, мне важно, чтобы ты поняла, почему я раньше не рассказывала тебе о дедушке, о двоюродном дедушке Конге, о твоем дяде Мине. В учебниках ты ничего не найдешь ни о Земельной реформе, ни о внутренней борьбе в рядах Вьетминя. Часть истории нашей страны вымарана вместе с жизнями огромного множества людей. Нам запрещено говорить о событиях, связанных с былыми ошибками и заблуждениями властей, ибо они присвоили себе право переписывать историю. Но ты уже взрослая и понимаешь, что история пишет себя сама в людской памяти, и пока живы воспоминания, теплится и вера в то, что мы в силах хоть что-то исправить.

Что же случилось в тот день, когда мы убежали из деревни наших предков?..

На лоб мне упала холодная капля. Я открыла глаза и обнаружила, что лежу на траве, покрытой росой, в окружении моих пятерых ребятишек, тесно прижавшихся друг к дружке. Стоило мне увидеть их невинные лица, и внутри всё сжалось. Мой брат погиб. Те, кто лишил его жизни, хотели уничтожить всю мою семью. Этого никак нельзя было допустить. Я должна и дальше нести тот факел, что зажег своей жизнью мой брат, и однажды добиться справедливого наказания для тех, кто его погубил.

Я огляделась в надежде увидеть Миня, но увы. Вокруг зеленым ковром расстилались поля с молодым рисом. Вдоль горизонта темнела россыпь деревьев и далеких деревенек. Неподалеку журчал ручей.

Странное дело. Крестьяне, жившие в нашем краю, всегда славились трудолюбием и еще до рассвета выходили в поля. Но этим утром здесь никого не было, хотя солнце уже успело взойти. Должно быть, Земельная реформа заставила людей бросить работу.

Накануне ночью мы бежали что было мочи, спасая свои жизни. Мы проходили через деревни, и нам вслед летели крики и ругань. Факелы и костры, освещавшие темное небо, походили на языки демонов. Мы бежали, спотыкались, вставали, продолжали путь, пока ноги не подкосились и мы не упали на этот самый клочок земли.

А теперь жажда повела меня на звук воды. Я опустилась на колени у ручья, приникла к нему и стала пить. В ногах пульсировала боль. Бежать из дома пришлось так спешно, что я даже не успела обуться. Теперь все стопы у меня были изранены. А вот дети — не считая Санга — к счастью, были все в сандалиях.

На берегу рос дикий банановый куст — увы, без плодов. Я не нашла поблизости ни сладкого картофеля, ни маниока, ни других овощей, но еще не забыла урок, который нам преподнес Великий голод — даже куст банана, и тот может нас прокормить. Я очистила белый стебель от верхних слоев. Вот она, еда для моих детишек.

Я заметила какое-то движение. Это был мангровый краб — маленький, с половину моей ладони. Он забрался на камень, чтобы погреться на солнышке. Тихо, точно кошка, я подалась вперед, схватила его и расколола его панцирь на кусочки.

Пока Санг жадно сосал мою грудь, я открыла мешок, который дала нам с собой госпожа Ту. Связка бананов, три спелых плода сахарного яблока, горсть конфет из кунжута. Их аромат разливался вокруг, как сама тетушкина любовь. Мы обязаны выжить, чтобы вернуться к ней.

Я стала будить детей. Тхуан и Хань повернулись на другой бок. Нгок и Дат подскочили и стали тереть сонные глаза. Я повела их к ручью.

— Сперва умойтесь и попейте.

Когда мы вернулись на полянку, я предложила им банановый стебель.

— Такое ведь свиньи едят! — возмутился Дат.

— Если они едят, то можно и нам, — я улыбнулась и откусила кусочек. Сочная хрустящая мякоть утолила мой голод.