"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ). Страница 546

Он отпил вино и посмотрел на меня долгим взглядом:

— Только помни, сын: с властями дружить — дело тонкое. Сегодня они тебе помогают, а завтра могут и спросить за это. Будь осторожен. И если что — знай, что отчий дом для тебя всегда открыт.

В этих словах я услышал не только предостережение, но и признание — признание меня как равного, как мужчины, способного принимать решения и нести за них ответственность. И это признание было дороже любых титулов и званий.

Поздно вечером, когда мы с Машкой наконец остались одни в отведённой нам комнате, она села на край кровати и вдруг разрыдалась — не от горя, а от переполнявших её чувств.

— Они приняли меня, — шептала она сквозь слезы, — по-настоящему приняли. Я так боялась, что они будут смотреть на меня свысока, считать недостойной…

Я сел рядом и обнял её за плечи:

— Глупенькая, как они могли не принять тебя? Ты ведь теперь боярыня Мария Фоминична, жена их сына. А кроме того, — добавил я, целуя её мокрую от слёз щеку, — ты просто самая лучшая девушка на свете. И они это сразу поняли, потому что не дураки.

Машка засмеялась сквозь слезы и прижалась ко мне, и в этот момент я почувствовал себя по-настоящему счастливым человеком — у меня была любимая женщина, уважение родителей и своё дело, которое с каждым днём росло и крепло. Что ещё нужно человеку для счастья?

А утро началось с традиций, которые я в своем двадцать первом веке и отродясь не знал. Одним словом — свадьба в родительском доме.

Разбудили нас ещё до рассвета — точнее, разбудили меня, ибо Машенька, как выяснилось, давно уже была утащена тётками и их сёстрами для каких-то таинственных приготовлений. Я же имел сомнительное удовольствие быть поднятым с постели своим новоиспечённым дядюшкой Степаном, который, судя по запаху, успел с утра пораньше приложиться к хмельному.

— Вставай, вставай, купец заморский! — гаркнул он, срывая с меня одеяло. — Готовься выкупать женушку свою!

— Какой ещё выкуп? — промычал я, пытаясь нащупать одеяло. — Мы уже венчаны.

Степан расхохотался так, что заходили ходуном стены.

— Это по церковному закону вы повенчаны, а по нашему, по родовому, ещё надобно выкуп заплатить! Уж не думал ли ты, что тебе такая красавица, как Машенька, даром достанется?

Я застонал и сел на кровати. Голова после вчерашнего гудела, как церковный колокол. Впрочем, вспомнив минувшую ночь, я не мог не улыбнуться.

— Вижу, вижу, вспомнил что-то приятное, — подмигнул Степан. — Ну-ка, одевайся быстрее, жених! Внизу уже все собрались.

— Кто — все? — спросил я, натягивая порты.

— Как кто? Родня, конечно! Тётки, дядьки, кумовья, сватья… Всех и не упомнишь! А ты думал, свадьба — это только «да» в церкви сказать? Э, брат, у нас так не делается!

Наскоро умывшись и одевшись, я спустился вниз и оторопел. Горница была полна народу — большей частью незнакомого. Судя по нарядам, тут собрались представители всех сословий — от зажиточных купцов до бояр. Увидев меня, толпа разразилась приветственными криками:

— Жених идёт! Жених пожаловал!

Я растерянно улыбался, пытаясь понять, что от меня требуется. На помощь пришёл Фома, вынырнувший из толпы с кружкой сбитня в руках.

— Вот, выпейте для храбрости, — шепнул он, сунув мне в руки дымящийся напиток. — Сейчас начнётся.

— Что начнётся? — так же шёпотом спросил я.

— Выкуп невесты, — хмыкнул Фома. — Вам предстоит пройти испытания, чтобы доказать, что вы достойны Машеньки.

Я едва не поперхнулся сбитнем.

— Но мы же уже… — начал было я, но Фома только махнул рукой.

— Знаю, знаю. Но традиция есть традиция. К тому же, людям повеселиться хочется. Вы уж не подкачайте.

И началось. Сначала меня заставили отгадывать загадки — одна заковыристее другой, при чем это все с учетом на начало девятнадцатого века. Потом пришлось пить из чаши, в которой, клянусь всеми святыми, была не медовуха, а какое-то зелье, от которого язык прилип к нёбу, а глаза едва не выскочили из орбит. Затем последовали силовые испытания — поднять мешок с мукой, перетянуть канат со Степаном (которого я, к его изумлению, всё-таки одолел), станцевать вприсядку (тут я, признаться, выглядел не лучшим образом).

И всё это сопровождалось требованиями выкупа: то платок шёлковый подай, то монету серебряную, то конфеты заморские. К счастью, я, наученный Фомой, заранее набил карманы всякой всячиной, так что отделывался малой кровью.

Но самое странное ждало впереди. После всех испытаний меня усадили на лавку и завязали глаза платком.

— А теперь, барин, — пропела одна из тёток, рыжая и румяная, как наливное яблочко, — ты должен среди десяти девиц узнать свою суженую! По рукам, по голосу, по запаху — как хочешь, только не ошибись!

— А если ошибусь? — спросил я, чувствуя, как к горлу подкатывает паника.

— Тогда придётся тебе жениться на той, кого выберешь! — расхохотался кто-то из толпы, и все подхватили этот смех.

Я сидел с завязанными глазами, а передо мной, судя по шороху платьев и приглушённым хихиканьям, выстроились в ряд девушки. Одна за другой они подходили ко мне, давали дотронуться до своих рук, что-то шептали на ухо. Я честно пытался угадать по запаху волос, по нежности кожи, по дрожанию голоса — ту единственную, которую уже знал каждой клеточкой своего тела.

Когда подошла седьмая по счёту девушка, сердце моё забилось чаще. Запах лаванды и ещё чего-то неуловимого, присущего только ей… Тонкие пальцы, чуть дрожащие в моих ладонях… И едва слышный шёпот: «Это я, глупый».

— Вот она, моя жена! — воскликнул я, срывая повязку.

Передо мной стояла Машенька — раскрасневшаяся, с блестящими глазами, в праздничном сарафане, расшитом жемчугом и бисером. Волосы её были заплетены в сложную косу и уложены короной вокруг головы. Она была так хороша, что у меня перехватило дыхание.

Толпа разразилась одобрительными возгласами. Тётки утирали слёзы умиления, мужики радостно требовали ещё вина ради такого случая.

— А что, если бы я не угадал? — шепнул я Машеньке, когда она села рядом со мной.

— Я бы тебя прибила, — так же шёпотом ответила она, улыбаясь. — А потом всё равно забрала бы к себе.

Только к обеду мы сели за стол. Он ломился от яств, все нас поздравляли, кричали здравницы.

Чего там только не было! Жареные поросята с яблоками, гусь, фаршированный кашей и черносливом, рыба, студень, от которого ложка стояла колом, пироги всех мастей и размеров — с мясом, с рыбой, с капустой, с яйцами и луком. Соленья и моченья в деревянных кадках, грибы, огурцы, помидоры. А уж о напитках и говорить нечего — мёд, пиво, квас, наливки всех цветов и вкусов… Столы буквально прогибались под тяжестью угощения.

Сидели мы с Машенькой во главе стола, на почётном месте. По старинному обычаю, нам полагалось есть из одной тарелки и пить из одной чаши — «чтоб жизнь одна была на двоих». Машенька смущалась, я тоже чувствовал себя неловко под прицелом десятков глаз, следивших за каждым нашим движением.

— Горько! — вдруг выкрикнул кто-то, и крик этот подхватили все присутствующие. — Горько! Горько!

Я наклонился к ней и нежно коснулся губами её губ. Но толпе этого показалось мало.

— Да что ж это за поцелуй такой? — загудели гости. — Разве ж так целуют молодую жёну? Горько! Ещё горше!

И пришлось нам целоваться по-настоящему, под одобрительный гул и свист собравшихся.

А потом начались танцы и песни. Я и не подозревал, что у родственников такие зычные голоса и такая неуёмная энергия. Они пели, приплясывали, кружились в хороводах, не выказывая ни малейших признаков усталости. Меня же, признаюсь, уже пошатывало — то ли от выпитого, то ли от переизбытка впечатлений.

Молодые девушки, раскрасневшиеся и хихикающие, всё пытались утащить Машеньку куда-то для какого-то ритуала. Она отнекивалась, бросая на меня умоляющие взгляды, но в конце концов сдалась и ушла с ними. Вернулась она минут через двадцать, ещё более смущённая, но с решительным блеском в глазах.