"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ). Страница 543

— Ты прекрасна, — выдохнул я, глядя на её раскрасневшееся лицо, на прядь волос, выбившуюся из причёски и теперь падающую на лоб.

— Ты говоришь так, будто я какая-нибудь царевна, — смутилась Машенька, опуская глаза. — А я всего лишь…

— Для меня ты важнее всех царевен мира, ты моя жена, — сказал я, и это была чистая правда.

Она подняла на меня взгляд, и я увидел в её глазах слёзы — не от горя, а от того переполняющего чувства, которое иногда становится невыносимым в своей силе.

— Я не умею красиво говорить, как ты, — прошептала Машенька. — Но я могу показать, что чувствую.

Она взяла мою руку и положила себе на сердце. Под тонкой тканью платья я чувствовал, как оно бьётся — часто-часто, словно птица, пойманная в силки.

— Оно всегда так стучит, когда ты рядом, — призналась она. — С самой первой встречи. Я даже спать не могла по ночам — всё думала о тебе, о твоих руках, о твоём голосе.

Её откровенность тронула меня до глубины души. Здесь, в этой маленькой комнате, освещённой одинокой свечой, родился новый мир — наш собственный, где можно было быть собой.

Я снова поцеловал её, на этот раз медленнее, позволяя нам обоим прочувствовать каждое мгновение. Её руки скользнули по моим плечам, несмело, но с растущей уверенностью. В этом прикосновении не было опыта, но была искренность, которая стоила дороже любого умения.

Машенька первой сделала шаг к кровати и я последовал за ней, не отпуская её руки.

— Я люблю тебя, — сказал я, впервые произнося эти слова вслух. — Люблю так сильно, что иногда мне кажется — сердце не выдержит этого чувства.

— И я тебя люблю, — ответила она, поднимаясь на цыпочки, чтобы быть ближе ко мне. — С того самого дня, как ты вошёл в наш дом. Мне кажется, я ждала тебя всю жизнь, сама того не зная.

Её признание, простое и искреннее, было дороже всех богатств, которыми я когда-либо владел. В этот момент я понял, что нашёл то, что искал, сам не осознавая своих поисков — не просто жену, не просто спутницу жизни, а родственную душу, того человека, рядом с которым можно быть собой.

Я осторожно взял её на руки — она была лёгкой, как пёрышко — и положил её на кровать, опустился рядом, глядя в глаза, пытаясь запомнить каждую чёрточку её лица в этот важный для нас обоих момент.

Я склонился к ней, целуя глаза, щёки, губы. Каждое прикосновение было как открытие — нового вкуса, нового запаха, нового ощущения. Её кожа пахла лавандой и чем-то ещё, неуловимым, присущим только ей — запахом, который я узнаю из тысячи.

Мир за пределами нашей комнаты перестал существовать. Не было ни прошлого с его тревогами, ни будущего с его неизвестностью — только настоящее, только мы двое, сплетённые в единое целое.

Её дыхание постепенно становилось ровнее, глубже. Я смотрел, как она засыпает в моих объятиях — доверчиво, спокойно, словно птица, нашедшая своё гнездо.

За окном начинало светать. Первые лучи солнца пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на полу золотистые полосы. Новый день вступал в свои права — первый день нашей совместной жизни.

Я лежал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Машеньку, и думал о том, как удивительно устроен мир.

Скоро нужно будет вставать. Возвращаться к делам, к обязанностям, к суете повседневности. Но сейчас, в эти предрассветные часы, существовали только мы двое — муж и жена, две половинки одного целого.

Утром Фома подошел ко мне и сказал, что стекло то он привез. Я и забыл за этот момент — еще бы, столько событий, что не удивительно. Свадьба, визит родителей, козни конкурентов купцов — всё это вытеснило из памяти мысли о стекле, хотя поначалу именно оно было одной из главных причин моего приезда в этот город.

— Где оно? — спросил я, и в голосе моём проскользнуло такое нетерпение, что Фома усмехнулся в бороду.

— В сундуке, в моей комнате. Завёрнуто в тройной слой холстины и переложено соломой, как вы и велели. Довёз без единой трещинки, хоть дорога и была не из лёгких.

Я тут же послал Митяя найти Игоря Савельича. Парень умчался со всех ног, видать, почуял, что дело важное. Конечно, можно было бы и повременить, но какое-то внутреннее чутьё подсказывало мне, что именно сейчас подходящий момент. После оглашения в церкви и благословения родителей моё имя в городе было на слуху, а значит, и к деловым предложениям отнесутся с бо́льшим доверием.

Игорь Савельич появился на постоялом дворе буквально спустя час. Он был одет в кафтан синего сукна с серебряными пуговицами — видимо, Митяй передал мои слова так, что купец решил, будто его ждёт как минимум аудиенция у губернатора.

— Звали, Егор Андреевич? — спросил он, степенно кланяясь. На лице его читалось любопытство, смешанное с некоторым беспокойством.

— Звал, Игорь Савельевич, — я жестом пригласил его следовать за мной. — Дело у меня к вам есть. Важное.

Мы поднялись в комнату, подальше от любопытных глаз.

— Присаживайтесь, — я указал купцу на дубовый стул с резной спинкой. — Сейчас Фома принесёт то, о чём я хочу с вами потолковать.

Купец опустился на стул, положив на колени руки. По всему было видно, что ему не терпится узнать, зачем я его позвал, но степенность и купеческое достоинство не позволяли проявить излишнее любопытство.

Фома не заставил себя ждать. Он вошёл, бережно неся свёрток, завернутый в холстину. Длины свёрток был примерно в локоть, и нести его приходилось двумя руками, словно драгоценный поднос.

— Вот, — сказал Фома, осторожно опуская свою ношу на стол. — Как просили. Целые, без единой царапины.

Я кивнул и начал аккуратно разворачивать холстину. Игорь Савельич подался вперёд, не в силах сдержать любопытства. Когда последний слой ткани был снят, он выдохнул с явным изумлением.

На столе лежали два стеклянных листа размером локоть на локоть каждый. Прозрачные, как родниковая вода, без единого пузырька или мутного пятна, они казались настоящим чудом среди привычных нам слюдяных окошек, пропускающих свет, но не дающих рассмотреть, что творится снаружи.

— Что это за диво и откуда? — удивлённо спросил купец, не решаясь прикоснуться к стеклу, будто оно могло растаять от его прикосновения.

— Ну, откуда — можешь и сам догадаться, — усмехнулся я, наблюдая за его реакцией. — А диво это называется стекло.

— Да я понял, что стекло, — купец нахмурился, словно мои слова задели его. — Видел в Санкт-Петербурге такое чудо. В домах знатных вельмож. Только там оно мутноватое было, зеленоватое, а это…

Он запнулся, подыскивая слово, достойное описать то, что видел перед собой.

— Это как вода, — закончил он наконец. — Чистая, прозрачная вода, что в ручье течёт. Заморское, что ль?

— Не совсем, — я поднял один из листов, держа его за края. — Вот, смотрите.

Я аккуратно поставил стекло на подоконник открытого окна. Мир за ним слегка поплыл, искажённый мелкими неровностями поверхности, но видно было хорошо — и двор постоялого дома, и конюшню напротив, и даже кусочек городской площади вдалеке.

— Видите? — спросил я, поворачиваясь к купцу. — Всё как на ладони, а ведь можно закрыть окно и не пускать в дом ни сквозняков, ни пыли, ни дождя.

Игорь Савельич подошёл ближе, рассматривая стекло с благоговейным трепетом. Солнечный луч, проходя сквозь прозрачный лист, падал на пол золотистым пятном, и в этом пятне плясали пылинки, словно крошечные звёзды.

— А зимой? — спросил купец, и в его голосе я услышал нотки делового интереса. — Зимой-то от такого окна холодно будет.

— Если вот так, — я быстро нарисовал схему на листе бумаги, лежавшем на столе, — как сейчас делает Пётр для меня, то получится очень даже тепло зимой, и при этом будет видно, что снаружи.

На рисунке была изображена оконная рама с двумя стёклами, расположенными на небольшом расстоянии друг от друга.

— Два стекла? — купец недоверчиво покачал головой. — Да это ж какие деньжищи!

— Зато какое удобство, — парировал я. — Представьте, Игорь Савельич, сидите вы зимой в горнице, за окном метель воет, снег валит стеной, а вы в тепле, и всё видите, что на улице творится. Да и света в дом проникает втрое больше, чем через слюду. А значит, и свечей меньше потребуется.