"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ). Страница 51

Ее не казнили, нет. Она сама покончила с жизнью. Зачем-то вышла ночью в город — наверняка, разведать новые подробности, — столкнулась с патрулем, ее схватили и поволокли в казармы, где квартировали немцы, хозяйственная часть 47-го Императорского и королевского Штирмеркского пехотного полка графа Фридриха фон Бек-Ржиховского. Ее насиловали всей ротой, чуть ли не все двести человек, и никто не заступился, не спас — ни один старший унтер-офицер или ефрейтор. Накинули на лицо сорванную с плеч красивую куртку-либаду и один за другим залезали на беззащитное тело. На сильное, молодое, стройное и прекрасное тело валькирии, таявшее в моих объятьях, когда выпадала такая возможность. Стана не выдержала издевательств — когда ее выбросили из казармы, она порвала свою опоганенную юбку на полосы, скрутила из них жгуты, связала и повесилась на первом попавшемся дереве, забредя в какой-то закоулок. Оттого ее сразу и не нашли.

Когда узнал подробности, во мне что-то взорвалось, сломалось, я спрятался, уступив место мистеру Икс — по его безоговорочному требованию. То, что он сотворил, я бы сделать не смог. Воспитание не позволило бы.

Он согнал в большой сливовый сад, которыми славилась Баня-Лука, всех солдат и унтер-офицеров успевшей сдаться к тому моменту роты. Приказал каждому прикрепить на грудь табличку «Я насильник и убийца», на трех языках — немецком, сербском и турецком.

И повесил всех до единого.

Теперь в Баня-Луке наверняка появится Швабский или Штирмеркский сад. Пройдут годы, и люди примутся гадать, откуда взялось такое название.

Следом мистер Икс приказал доставить в сад всех найденных офицеров полка, их расстреляли между висельников. И потребовал объявить по всей Боснии и Герцеговине, что любой солдат или офицер из Штримеркского полка подлежит обязательному уничтожению. Отныне знак на полевой форме «k. u. k. Steiermärkisches Infanterie Regiment № 47» стала эмблемой смертников. Бек-Ржиховскому, хоть он уже и не командовал полком и являлся адъютантом австрийского императора, по телеграфу был отправлен в Вену официальный вызов на дуэль с объяснением причин. Позже мы узнали, что имперские власти наложили строжайший запрет на любые публикации в прессе по поводу инцидента и сумели даже каким-то образом подкупить иностранные газеты. И поспешили убрать Штримеркский полк обратно в Австрию. Большого скандала не получилось.

Но Босния и Герцеговина загудели. Страшный случай со Станой стал той соломинкой, которая ломит спину верблюду. Оба транспортных коридора от австрийской границы были практически парализованы, боснийцы подчас вручную курочали мосты, с вилами бросались на обозы, топили лодки, перевозившие провиант по Босне, счет убитым из засад австрийским солдатам перевалил за тысячи, они боялись на два шага удалиться за пределы военного лагеря. Из десяти транспортов до Сараево добирался от силы один-два.

И в австрийские полки пришел голод! Ничто не спасало — ни виселицы, ни сожженные деревни, ни заложники. Корпус Филипповича был вынужден сперва отказаться от полных рационов, следом — от походных, от экстренных, от половинных. От пива, вина, картошки, макарон, свинины, консервированных сосисок и супа-гуляша, кофе, овощей, фруктов. Солдаты питались исключительно за счет грабежей, однако каждый выезд фуражиров из Сараево, Фочи или Вышеграда превращался в крупную войсковую операцию с неизбежными потерями. В штабе корпуса царило уныние, и пошли разговоры о необходимости убраться из Боснии до наступления зимы, когда ко всем проблемам добавится заготовка дров. Как выжить в холода, если уже дошло до ночных поджогов в охраняемых лагерях⁈

Мне бы радоваться, крепить связи с отрядами, как-то налаживать взаимодействие мелких групп… Я крепил и налаживал, но действовал как из-под палки, под понуканиями моей чертовщины.

Однажды ночью я сидел у костра рядом с журчащим водопадом и предавался черной меланхолии. В ближайшей округе неприятель давно отсутствовал, причин прятаться и соблюдать маскировку не осталось, но все равно перекликались дозоры, которые ставили в любом случае, как и выдвинутые вперед секреты. Брошенные в огонь, высохшие за жаркое лето дубовые сучья ярко вспыхивали, искры от сгоревших листьев стреляли в звездное боснийское небо, и каждая такая искра казалась мне душой Станы, навсегда отлетевшей от меня.

— Соберись, Миша!

Эх, мистер Икс, мистер Икс! Где же найти щипцы, чтобы вырвать занозу из сердца? Спасибо вам, что все это время меня терпели, воздерживались от свойственных вам ехидных замечаний. Не знаю, как справиться с бедой. Умом все понимаю — нет у меня права на душевные страдания. Но сердцу не прикажешь.

— Мы солдаты, нам нельзя так распускаться!

Что бы вы понимали, мистер Икс…

И тут мое второе Я взвилось так, как никогда ранее!

— Что бы я понимал? Что бы я понимал? Ах тыж барчук, сволочь золотопогонная! Смотри!!!

Я не знаю как, но до сего момента моя чертовщина все больше беседовала, но тут в мою бедную голову ворвался целый ураган картин: гремят картечницы, косят серые цепи в стальных касках; русские солдаты с привычными мешками-сидорами ползут в болотах под разрывами гранат и шрапнелей; ревут чудовищные стальные машины, настоящие сухопутные броненосцы, перемалывающие своими колесами все и вся; смертный бой в степи, когда с неба валятся железные птицы, сеющие вокруг смерть и гибель; переправа через широкую реку под огнем, от которого горит берег, горит вода и даже сам воздух; лыжники в белом с ног до головы поливают врага из маленьких ручных картечниц; траншеи и окопы от моря и до моря, тысячи и десятки тысяч орудий, война по всему миру…

И трупы, трупы, трупы… Убитые, замерзшие, повешенные, умершие с голода в кошмарных тюрьмах за проволокой, расстрелянные, взорвавшие последний снаряд вместе с собой и врагом — миллионы и миллионы!

Нет, человек такого не может… это дьявольщина… как можно видеть такое и сохранить разум?

— Можно, Миша. Человек все может, а мы и не такое видали, но все равно победили.

И показал мне нескончаемые толпы пленных, в обносках, рванине и по бокам русские кавалеристы в неприметной зеленой форме. Люди с цветами бежали навстречу вагонам и железным машинам, кто-то кричал «Живела Русия!» И выжженные дотла города и деревни, от которых остались только печные трубы. Разоренные нивы, взорванные мануфактуры и перекореженные железные дороги. И как Россия поднимается из пепла.

Господи, как же мистер Икс сумел все это пережить…

— Хватит звать меня мистером. Надоело.

Ну как-то звать надо…

— Зови, например, дядей Васей.

Дядей?

* * *

«Гордая Босния» и «Храбрая Герцеговина»*, несмотря на войну и оккупацию, проводили первую скупщину Боснийского королевства. Мне и делать ничего не пришлось — оставшиеся в Мостаре политические руководители в какой-то момент перестали стреляться и лаяться друг с другом и объявили о созыве Учредительного Собрания. Делегатов выбирали по всей стране, даже в захваченных австрийцами городах. Я был приглашен как почетный гость, но не только — мне предлагался ни много ни мало пост диктатора. На переходный период, пока не закончится период государственного строительства. Кое-кого лихорадка иллюзий, свойственная победителям, даже сподвигла на мысль сделать из меня балканского царя. Наивные, дети от политики, они забыли, как устроен наш мир, как жестко высшая аристократия оберегает свои угодья. Диктатор еще куда не шло, но от этой должности я собирался откреститься любыми путями и предложить вместо себя кандидатуру генерала Кундухова. Человеком он стал авторитетным в пределах Боснии, особенно на северо-востоке, куда устремился поток мусульман-добровольцев со всех концов Османской империи и четники из соседней Сербии. Очень удачная, на мой взгляд, компромиссная фигура — сербы-христиане боготворили Мусу Алхасовича как бывшего генерала русской службы, бошняки — как своего единоверца, латиняне, а вместе с ними и герцеговинские харамбаши с воеводами — как удачливого полководца, сумевшего полностью перекрыть восточный коридор и нанести австрийцами несколько крайне болезненных поражений. В нем не было османской спеси, он был образованным реформатором по своим убеждениям — по-моему, отличный выбор.