"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ). Страница 168

Побежал на своих двоих, белоснежного Герата разорвало на части случайным снарядом. За мной бросились ординарцы, и первым — мой адъютант, подполковник Кашуба. Сколько раз предлагал ему полк, а он не в какую. «Только с вами, никак иначе!»

В воздухе жужжали пули. Путь преградила пулеметная позиция, накрытая взрывом. Вокруг валялись обломки разбитой тавричанки, патронные ящики, двое мертвых, раненая лошадь трясла в воздухе стройными ногами и жалобно рыдала, сидевший рядом с ней солдат с пробитой насквозь шеей силился зарядить винтовку, слепо тыкая в казенник обоймой.

— Перевяжись, братец! — окликнул его.

Он упрямо помотал головой, разбрызгивая капли крови.

Добрался до линии окопов. Их продолжали укреплять — брошенная с лопат земля так и летала в воздухе.

Перемазанный с ног до головы, от шаровар до уже изгвазданных бинтов на голове, незнакомый капитан тут же продемонстрировал простреленный головной убор:

— Пирожок мне продырявили!

С германской стороны запели горны, нарушив минуты тяжелого затишья. Вдали, на самом окаеме, плохо заметные на фоне голубого озера, показались густые колонны пруссаков.

— Снова идут, многовато их будет, — сверкнул зубами офицер. — Хорошо, что вы до нас добрались, Михаил Дмитриевич. За своих-то уверен, а вот остальные, когда вас видят, прямо духом воспаряют.

— Умрем, но с места не сойдем! — закричали пехотинцы.

Я поднялся выше на насыпь, чтобы меня было лучше видно. Ординарцы полезли за мной, попытались выстроиться живой стеной.

— Вы что себе позволяете! Немедленно в укрытие!

Ломаные линии пруссаков все ближе, слева от нас загремели залпы, противник ответил, над головой запели пули, в сторону противника пронеслась очередь из снарядов, накрыла цепи, «пикельхельмы» бросились прятаться в воронках, но свистки офицеров погнали их дальше.

— Рота, пли!

— Кашуба, немедленно спуститесь!

— Только вместе с вами!

Пришлось стерпеть.

— Почему молчат пулеметы?

— Вышли все пулеметы, — донесся чей-то голос из хода сообщения. — Крепко за нас взялись, не устоим.

Я и сам видел, что германцы решили все поставить на одну отчаянную атаку, кинули вперед последние резервы — тысячи солдат надвигались на нашу слабую линию, и их ничто не останавливало. Сотнями гибли, но шли и шли на нас с отчаянием обреченных.

За спиной свистнул паровоз.

Задрал голову и поразился. На врага выдвигался черный локомотив, толкая перед собой открытую грузовую платформу, обложенную мешками с песком. Впереди торчало дуло пулемета.

Кто этот смельчак, посмевший в одиночку попереть на всю кайзеровскую армию? Он бы еще с саблей бросился, как доблестный майор Горталов на редуте Кованлек!

Стук колес маленького состава перекрыл стрекот «Максима», немцы валились снопами, но упрямо надвигались, рвались к платформе, нацелив на нее свои штык-ножи.

— Кто⁈ Кто за пулеметом⁈

— Капитан Бахрушин!

Николенька⁈

Паровоз загудел — торжественно или скорее тревожно, будто призывая на помощь. И — смолк под жуткий скрежет металла. Прилетевший из-за озера снаряд разорвал котел, все окуталось паром.

Линия русской обороны разразилась горестным криком и как один человек бросилась в атаку. На меня навалились ординарцы, чтобы не позволить побежать следом.

Паровоз умирал, пулемет стих, но громкое «Ура!» огласило все дефиле между озерами. Из-за левого, Шверинер-зе, донеслись звуки горнов.

Пруссаки внезапно побежали назад.

— Что там? Конница⁈ — я разглядел в разрывах дымовой завесы фигуры всадников с пиками. — Это Гурко!

* * *

Потсдам, 15 июня 1888 года

В Новом дворце умирал кайзер Фридрих III. В прошлом году идиот доктор Маккензи поставил неверный диагноз, провел ненужную операцию на горле, а следом у кронпринца распознали рак. В скором времени он не мог разговаривать, но Бисмарк настоял, чтобы навсегда замолчавший наследник занял трон после смерти отца. Пока мир сотрясал кризис, вылившийся в войну, состояние кайзера ухудшалось. Новая операция — венценосного пациента чуть не угробил хирург, сделав разрез на трахее не в том месте. Возник абсцесс, Фридриха постоянно лихорадило, из горла выделялся гной. Дней германскому монарху оставалось наперечет.

К началу боевых действий он уже не вставал с постели. Когда русские прорвались в Силезию, рак опустился в пищевод. Кайзер не мог есть, пребывал в постоянном полузабытье. От него скрыли героическую смерть в бою кронпринца, но он догадался — Бисмарку пришлось подсунуть ему на подпись указ о наследовании престола последним сыном, Генрихом.

Лицо белее подушки, на которой полулежал Фридрих, искажала гримаса страдания. Не от болей, на них он уже не реагировал. От душевных мук. До Потсдама доносились отдаленные раскаты орудийных залпов, и кайзер пребывал в лихорадочном, тревожном ожидании известий о потере города, о бесславном конце империи. Он хотел в Берлин, к народу, к войскам, к Генриху, участвовать в обороне столицы, но сил не хватало даже спустить ноги с кровати.

Мерзко пахло гноем, разложением и смертью, и всем в комнате кайзера мучительно хотелось открыть окна. Консилиум врачей распался: ругали англичанина Маккензи, намекая, что он действовал по указке королевы Виктории, чтобы извести род Гогенцоллернов. Остальные гадали, придут ли войска из Мекленбург-Шверинского великого герцогства, чтобы спасти Берлин.

— Предатели! Баварцы и мекленбуржцы — предатели, — повторял как заведенный адъютант императора. — Позор на их головы! Это заговор! Подлое закулисье!

Вошел Бисмарк, страшный как смерть. В считанные дни канцлер превратился в свою тень, в дряхлого старика с трясущимися руками, похудевшего на десяток килограммов — мундир на нем болтался как на вешалке.

— Все кончено! Кронпринц погиб у Рейхстага, мужская линия Гогенцоллернов пресеклась. Гарнизон капитулировал.

От постели донесся сдавленный полувсхлип — еле слышный, но ужасный. Все обернулись. Фридрих что-то царапал в блокноте, с помощью которого вот уже несколько месяцев общался с окружающими.

Карандаш выпал из пальцев, покатился по одеялу.

Доктор подскочил, проверил пульс:

— Император мертв!

Бисмарк взял в руки блокнот. Подслеповато щурясь, прочел:

— Проклинаю русских!

Бой казаков и прусской пехоты

Эпилог

На Каланчевской площади людно, сплошь военные. Солдаты в теплых шинелях и папахах, со «скоблевками» за плечами, ждали команды к отправке. Ехать им вместе до Оренбурга, а дальше дороги разойдутся — одним в Персию, другим в Маньчжурию.

Отъезжающих провожали звуки «Скобелевского марша». В нем давно поменяли строчки «но ты жертвою подлости стала тех, кто продал тебя и продал» на жизнеутверждающие, победные, но мелодия была все та же — забыть ее казалось кощунством.

Мобилизованные на Дальний Восток веселы — каждому обещано пятнадцать десятин в тамошних краях. «Персы» тоже не в накладе — на волне эйфории после взятия Берлина прошло резкое снижение, а затем и отмена выкупных платежей, совмещенные с политикой переселения. Совсем другая деревня получилась. И вообще страна — поначалу, по малолетству Петра, шло тяжело, но как только дозрели до законодательной Думы, появилась Русская Народная партия, «скобелевская», стало полегче. Даже финны спокойно отнеслись к русификации — еще бы, у этих «рюсся» прав стало больше, чем у Суомилайненов!

Над площадью клубились облака пара, а огромные самовары пыхали дымком. Желающие могли разжиться кипятком — чаю попить или намешать мясной суп в котелке, разведя в нем кавказский гомыль или немецкую гороховую колбасу. Бесценная вещь — сухпаек, голодным не останешься, а нутро согреть на морозце — вообще красота!

Раздался гудок, люди расступились, сталкиваясь со звоном стальными касками на вещмешках, — на площадь въехал «РуссоБалт», совместное творение русского и германского технического гения. Его собирали в Штутгарте и Петербурге, доставался же он лишь высшим лицам европейских государств. Судя по флажку на капоте, пожаловал Франц-Фердинанд I, государь Северо-Германского королевства, преданный союзник России. Все знали, кого он приехал провожать, его приветствовали отданием чести.