"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ). Страница 163

И во дворце народу собралось множество — весь цвет Петербурга. Ждали Гирса — он вызвал к себе на Певческий мост германского посла, чтобы вручить ему ноту об объявлении войны.

Николай Карлович мне не нравился, но Регента полностью устраивала исполнительность и умеренная, либерально-западническая позиция министра. К тому же Гирс не стремился играть первую скрипку, а свою прогерманскую ориентацию держал при себе. О многом догадывался, но помалкивал, подвергался постоянно нападкам в прессе, принимал их с достоинством, контактировал с общественными лидерами из думских фракций.

Михаил Николаевич стоял, выпрямив спину, и смотрел поверх голов, я держал за руку Петра Александровича в форме лейб-гвардии саперного батальона (в таком мундире хоронили его отца) и выговаривал графу Игнатьеву, министру внутренних дел. Собравшиеся в зале перешептывались, поглядывая на нас с тревогой.

— Очень прошу не позволить народному чувству вылиться в безобразия погромов в отношении лиц с политически ангажированными фамилиями и их собственности. Они наши подданные и заслуживают такой же защиты. Пресекать на корню, посольство германское охранять. Знаю я наших ухарей — сейчас из Москвы потребуют переименовать Немецкое кладбище, в Петербурге — Немецкую слободу и пойдут магазины грабить.

Гирс появился. Все оживились, посыпались вопросы, но по его утомленно-разочарованному лицу все и так поняли, что встреча с германским послом состоялось. Он мазнул по мне взглядом, в котором читалось осуждение, и доложил Михаилу Николаевичу:

— Нота вручена!

Зал выдохнул.

Началось молебствие о даровании победы.

После его окончания Правитель-Опекун громко объявил:

— С восторженным ликованием встретила наша великая матушка Русь известие об объявлении Нами войны агрессивной Германии, посмевшей нарушить мир в Европе. Убеждён, что с таким же высоко патриотическим чувством мы доведём войну, какой бы тяжелой она ни была, до конца…

Втроем — Михаил Николаевич, Петр Александрович и я — двинулись через открытую дверь на балкон, туда, откуда доносился несмолкаемый ликующий рев, близкий к массовой истерии. Регент шепнул мне по дороге:

— Я с Петром и его матерью отправлюсь немедля в Чудов монастырь помолиться о скорейшем завершении этой страшной войны, а ты — в войска!

Отвечать смысла не было, все ясно. Взгляд приковало море соломенных канотье, дамских шляпок, картузов и стриженых макушек.

Гул моментально стих при нашем появлении на балконе. Его решетку украшал большой двуглавый орел в императорской короне на горностаевой мантии. Перед такими символами, как государственный герб и главные лица империи, толпа обнажила головы и опустилась на колени.

Над Дворцовой площадью вознесся голос Регента:

— Правом, данным мне законами Российскими, я от имени императора и самодержца Петра IV Всея Руси, повелел сообщить германскому правительству, что Российская Империя находится с сего дня в состоянии войны с Германской империей. Да поможет нам Бог…

Буланжисты в Париже

Глава 19

Перводержавную Русь православную, Боже, храни!

Всеобщий подъем без различия классов и сословий, массовые патриотические шествия по центральным проспектам — с иконами и хоругвями, — молебствия в церквях о даровании победы русскому оружию и потоки призывников к военным присутствиям с почти стопроцентной явкой. Оказалось, что война с немцем крайне популярна в народе — не я один, но и русский мужик сердцем чувствовал угрозу, исходящую от германства. И это радовало. А вот то, что увидел в ближайшие дни, навеяло скрытую тоску, мысль о том, что не слишком ли самонадеянно рвался в бой зимой 86-го?

Мой скорый поезд двигался в сторону Варшавы. В штабном вагоне было накурено и суетно, трещали телеграфные аппараты во время коротких остановок, офицеры со значками Академии на мундирах наносили на карту последние сообщения, Гродеков, назначенный начальником Главного штаба всей Западной группы войск, каждые полчаса делал мне обстоятельный доклад. Шла обычная работа, к которой мы привыкли за последние годы, отработали до автоматизма. И поступали ожидаемые доклады о вопиющем головотяпстве, которого никак не избежать. Сколько не дрючь наш офицерский корпус, сколько не просеивай его сквозь сито компетентности, все равно вылезет русский «авось». Итогом будут напрасные потери, ибо война мстит за любую упущенную мелочь, за каждую задержку — за мотание войск бесцельными маршами, остановку на разъезде состава с боеприпасами, вовремя недоставленное сено, застрявшую в грязи полевую кухню.

Милютин взял на себя неблагодарную задачу выпихнуть из столицы гвардейский корпус. Честь ему и хвала! На память то и дело приходил эпизод на очередных маневрах в Красном Селе, когда я, добиваясь слаженности и инициативы полков, начал постоянно менять задачу генералам и полковникам.

— Каждый год вот уже пятнадцать лет наступаю с северной стороны на Большие Рюмки*, — сердился начинавший службу не позднее венгерского похода командир измайловцев, — а теперь какой-то молокосос велит мне делать чёрт знает что!

* * *

* Большие Рюмки — реальное название села, как и фраза одного генерала на гвардейских маневрах примерно в 1900 году

Дедуля не пережил ближайшей аттестации, но сколько еще осталось в армии таких «мухоморов»? Как Милютин справится? Очень беспокоило встречное движение поездов — из Риги и Ревеля потянулся поток беженцев, русское население заволновалось из-за непонятного поведения немцев в прибалтийских губерниях, эшелоны тормозили штурмующие их гражданские, обвешанные баулами, шляпными коробками и клетками с канарейками.

— Это что такое⁈

Я высунул голову в приоткрытое вагонное окно, чтобы лучше рассмотреть открывшееся мне эпичное полотно. Какая жалость, что Верещагин не со мной — картина, достойная его кисти. На огромном пространстве колосящихся полей и поднявшихся в рост лугов двигалась настоящая орда — солдаты и бабы с ребятишками вперемежку. Мобилизованные! Но с семьями — жены тащили мужьям ружья, пацанва — снаряжение. И вся эта разномастная толпа двигалась, отдыхала, перекусывала, дымила самосадом, пиликала на гармошке, ругалась, плакала, сквернословила… При полном отсутствии офицеров!

— Какой корпус здесь мобилизуется? — обернулся я к Гродекову.

— 20-й. Ближайший городок — место дислокации штаба Старорусского полка.

— Виленский округ? — схватился я за голову. — Мой бывший округ?

— Полтора года назад сменился командующий корпусом. Похоже, назначение вышло не самым удачным.

— Навещу полковых командиров. Сильно тогда отстанем от графика?

Генерал-лейтенант уткнулся в свои талмуды, пошелестел страницами.

— Используем стоянку, чтобы заправить паровоз. Справимся.

В полковом расположении дым коромыслом. Не в том смысле, как в моем штабном вагоне, а в смысле веселья. Господа офицеры в одних рубашках по случаю жары изволили банкетировать. По всем правилам. Четыре перемены с заменой тарелок и столовых приборов с полковым вензелем, бокальчики в ряд, включая зеленый для рейнвейна, накрахмаленные салфетки.

— Ваше сиятельство! — офицеры вскочили, сшибая стулья, нисколько не смущенные, а обрадованные моим появлением.

— Пожалуйста, не беспокойтесь надевать сюртуки. Кто командир полка, начальник штаба, старшие офицеры?

Начал разбираться, снимать постепенно стружку, хотя все ясно с первого взгляда. Командир полка тюфяк и рохля, все мысли заняты вывозом офицерской столовой. Его «мозг», хорошо образованный, но измельчавший на штабной работе офицер Генерального штаба, болезненно обидчивый и колючий. Остальные офицеры еще хуже — кто ленивый эгоист, кто склочник, с кем служить не захочешь, кто уже так стар, что всеми мыслями в отставке и пенсии. Миндальничать с ними не было никакого желания — не справляешься с делом, потачки от меня не жди.