Адмирал моего сердца, или Жена по договору (СИ). Страница 97

Я положила ладонь поверх его руки, накрывая медальон.

— Это не то же самое, — буркнула чисто из вредности, подумала немного, а затем добила: — И что, в любое время могу?

— В любое. Хоть ночью. Хоть днём. Хоть на закате. Хоть на рассвете. Только пожелай и позови. Даже если я на другом конце океана, я всегда тебе отвечу, — его голос стал ниже, ещё теплее, а пальцы задержались на цепочке чуть дольше, чем нужно, прежде чем он спрятал медальон обратно под вырез моего платья.

Взгляд скользнул туда же, и я ощутила, как щёки вспыхнули.

— Идём, — мягко, но властно произнёс Аэдан.

Хотела спросить «куда», но он не дал. Просто взял мою ладонь и повёл за собой по коридору. Его шаги были твёрдыми, быстрыми, а я шла следом и чувствовала, как сердце почему-то бьётся слишком часто. И ещё быстрее, когда мы дошли.

Дом уже просыпался, служащие в тёмных ливреях скользили мимо почти неслышно, но стоило Аэдану лишь мельком взглянуть, как все тут же замирали в поклоне. Малую столовую он обошёл, сразу распорядившись накрыть в бирюзовой гостиной с большим камином, где было теплее и уединённее. Там вовсю горел огонь, языки пламени отражались в полированных панелях стен, вся атмосфера дышала теплом, уютом — и чем-то куда более личным.

Я сделала шаг внутрь и застыла, когда заметила накрытый стол. Тончайшие скатерти, фарфор, серебро, хрусталь. Служащие особняка превзошли сами себя: золотистые круассаны, корзина с ещё тёплым хлебом, тарелки с фруктами — сочными грушами, виноградом, персиками. Мёд, джемы, сдобные булочки, дымящийся бульон, тонкие ломтики сыра и копчёной рыбы, орехи и пряные лепёшки. Всё это в мягком свете бликов огня в камине выглядело так, словно передо мной выставили само изобилие.

— А это не слишком… — начала я, но не договорила.

Аэдан шагнул ко мне, обнял за талию и повёл прямо к креслам перед камином, между которыми устроили накрытый стол.

— Не слишком, — выдохнул он в мои волосы.

Я хотела сесть в одно из кресел, но он усадил меня прямо к себе на колени, и спорить уже не хотелось. Лишь вжиматься плотнее в его грудь, почувствовав знакомый запах морской соли и кожи. Наверное, потому и растерялась, поглощённая своими ощущениями, когда муж взял с блюда виноградину и поднёс к моим губам.

— Ешь, жизнь моя, — произнёс низко, почти шёпотом.

Сладкий сок коснулся губ, но ещё ярче — прикосновение его пальцев, задержавшихся на моей коже чуть дольше, чем нужно. Сердце дрогнуло. Но я послушно съела. Потом был ломтик груши — он сам прижал его к моим губам, а когда я приняла, наклонился, поцеловал уголок рта, словно забирая вкус.

— Аэдан… — выдохнула я, и голос дрогнул.

— Что? — он чуть улыбнулся.

Его ладонь медленно скользнула по моей косе, другая держала крепко за талию, будто не собиралась отпускать.

— Ты знаешь, — посмотрела на него.

Конечно, он знал. Он же сам всё это устроил, оставив нас наедине в гостиной, где больше нет никого. Он, я и завтрак. Очень своеобразный и будоражащий мою девичью фантазию завтрак.

Собственно, примерно то же самое я услышала от него:

— Это мой последний совместный завтрак с тобой перед отплытием. Хочу его запомнить. Это моё право, — отозвался с самым серьёзным видом мужчина, но вся серьёзность закончилась, едва он склонился ближе, продолжив уже тише мне на ушко: — Как и кормить тебя, держать тебя, чувствовать твоё дыхание у себя на шее. Моё право. И мой долг. Разве нет?

Да…

Тысячу раз да.

Я бы в данную минуту вообще с чем угодно согласилась…

Чем кое-кто бессовестно пользовался, между прочим.

Взял ломтик сыра, поднёс к моим губам, но на этот раз я поймала его пальцы и улыбнулась, прежде чем аккуратно их сжать и… легко коснуться губами.

Ну а что? Почему ему можно, а мне нет?

Тёмные глаза моего адмирала стали стали чернее ночи, а в следующий миг он прижал меня к себе крепче.

— Ты должна есть, Сиенна, — напомнил он с хрипотцой в голосе. — У тебя не будет права слабеть, пока меня не будет рядом.

— С таким грозным адмиралом у меня нет ни шанса ослушаться, — отозвалась с улыбкой.

— Вот именно, — он коснулся губами моей щеки, задержался у виска, и дыхание его было горячим, почти обжигающим.

Я отломила кусочек булочки, попыталась сама накормить его, но он лишь улыбнулся и позволил всего раз, а потом снова вернул инициативу себе.

И так снова и снова…

В камине потрескивали дрова, и пламя отбрасывало золотые отсветы на его лицо. Мы сидели вдвоём, весь мир будто растворился. Даже Левый и Правый, обычно неотступные, теперь затаились где-то на границе комнаты, словно и им хотелось оставить это раннее утро только для нас двоих.

Мужские пальцы снова коснулись моих губ, но в этот раз я не стала ждать. Сжала ладонь мужа и поцеловала её изнутри — так легко, что он затаил дыхание.

— Ты играешь с огнём, жизнь моя, — усмехнулся Аэдан.

Но усмешка быстро растворилась в поцелуе. Горячем, требовательном, таком, что дыхание сбилось, а мир за пределами этого кресла перестал существовать. Я ощутила, как он крепче прижал меня к себе на коленях, будто боялся отпустить. Его ладони скользнули по моей талии, задержались на изгибе бедра, а потом, как всегда уверенно, как истинный хозяин, будто ставили метки не только на коже, но и глубже — в памяти, в душе. Я попыталась сказать что-то — слова путались, терялись, тонули в его дыхании. Он не дал мне договорить, снова поцеловал, прикусил губу так, что я едва не застонала, и только тогда отстранился на миг.

— Как же я хочу тебя, любимая, — произнёс он низко, почти рыча.

Мир качнулся. Я сама не поняла, как он поднялся, держа меня на руках. Кресло с камином осталось позади, стол с едой — тоже. Пламя следило за нами золотыми языками, когда мой адмирал нёс меня вверх по лестнице, в нашу спальню.

Я вцепилась в него — руками, губами, дыханием, — будто боялась, что если отпущу, он растворится. Аэдан же шёл уверенно, шаг за шагом, не обращая внимания ни на что, кроме моих губ, которые терзал в жадном поцелуе вновь и вновь.

Дверь захлопнулась. Мир исчез.

Он опустил меня на постель, и тяжесть разлуки сменилась жадностью. Каждое его движение было прощанием и клятвой одновременно. Его пальцы скользнули по моей шее, по ключицам, задержались на завязке палантина. Одно лёгкое движение — и ткань упала на пол. Следом — платье. Оно соскользнуло по плечам, и воздух коснулся кожи почти так же горячо, как его ладони.

Я зажмурилась, уткнувшись лбом в его плечо, и услышала, как сердце Аэдана бьётся в том же ритме, что и моё. В груди всё переворачивалось — страх, любовь, жажда и желание сливались воедино, будто каждый вдох был и мольбой, и признанием.

— Смотри на меня, жизнь моя, — шепнул он, приподняв моё лицо.

Я послушалась. И утонула в его взгляде. Его ладони обхватили моё лицо, и он поцеловал так, словно хотел выжечь память о предстоящей разлуке этим поцелуем. Мы тонули друг в друге. Он — в моём дыхании, я — в его силе. Каждое движение было нетерпеливым, но осторожным, как будто он тоже отчаянно хотел запомнить каждую секунду этого утра. Я дрожала от его прикосновений, а он будто нарочно доводил меня до этого дрожащего предела, чтобы потом прижать к себе крепче и не отпустить. Его губы блуждали по моему телу — от губ к шее, ниже, оставляя за собой огненные следы. Ладони обнимали, держали крепко-крепко, словно он тоже боялся, что я исчезну. Я отвечала тем же — впивалась пальцами в его плечи, спину, зная, что это останется следами на коже. Мир слился в один сплошной ритм — наш. Вздохи, тихие стоны, движение тел, биение сердец. И когда он наконец вошёл в меня, всё вокруг растворилось. Оставались только мы двое. И ощущение, что в этот миг мы живём целую вечность.

— Как же я люблю тебя… — выдохнул он, зарываясь лицом в мои волосы.

— Как же я люблю тебя… — ответила я, и голос сорвался, превратившись в очередной стон.

Я не считала времени. Оно текло в ладонях и поцелуях, в жадности и нежности, в том, как он вновь и вновь возвращался к моему имени, будто хотел запомнить, как оно звучит на его губах. Мы были вместе, до последнего дыхания, до дрожи, до боли в сердце — словно этим утром пытались прожить всю ту разлуку, которая ждала впереди.