Базар-вокзал. Страница 2

– Вы живете одна? – спросила я, забыв правила приличия.

– Да, мне много не нужно, – женщина показала на сумку. – После смерти Винченцо мне не для кого готовить.

– Вы были замужем? – удивилась я.

– Конечно, была! – рассмеялась женщина. – Винченцо подарил мне троих прекрасных детей. Я ему благодарна.

– Может, вы ему подарили детей? – уточнила с ухмылкой я – не сдержалась.

– Да, но он был прекрасным отцом и замечательным мужем, – ответила моя собеседница и замолчала.

Мы попрощались. Женщина медленно пошла вверх. Оглянулась и попросила меня подняться. Сказала, что ей спускаться тяжело. Вниз по лестнице сложнее ходить: колени болят, да и ступени скользкие, можно упасть. Велела мне всегда подниматься наверх пешком – показала на свою попу, для возраста восемьдесят-плюс очень даже попу, у меня такой нет. И вниз всегда спускаться, держа под руку мужа. Но если нет мужа, а есть фуникулер, то фуникулер лучше. Если нет мужа и фуникулера, то сейчас есть лифт! Зачем тогда муж и фуникулер? На лифте можно и вверх, и вниз! Я рассмеялась. Сказала, что уже больше четверти века замужем. Женщина опять закатила глаза и замахала веером. «Неужели за одним мужем?» – кокетливо уточнила она. Я кивнула. На это она заметила, что мне точно нужно к Марианне за готовой лазаньей и гратеном. Свой подвиг я уже совершила, зачем еще один – стоять на кухне? Я хотела расспросить ее о личной жизни, но она пошла наверх. Показала, что лучше держать руки на талии или за спиной, немного согнуть колени и склониться, будто дует ветер. Тогда будет проще идти.

Все оставшееся время я так и ходила – действительно было легче. Пробиралась между оливковыми деревьями, стояла в тенечке. И смотрела на море внизу. Мне уже не хотелось обнять дерево и остаться под ним. Мне хотелось дойти и приготовить семье обед или ужин. Разогреть лазанью или сварить сосиски, выставить гратен. Как научила меня та женщина. А пока дети накрывают на стол или убирают посуду, можно полежать на террасе и почитать книжку. Да, моя попа за это время тоже стала значительно лучше выглядеть, но мне еще далеко до той женщины, имени которой я тогда не узнала. Зато стала постоянной клиенткой Марианны и горячей поклонницей ее гратена и лазаньи.

Рынок обычно располагается чуть дальше от главной площади, но незначительно, на расстоянии пары улочек. Рынок нужно искать рано утром и не в понедельник. Всегда, во всех городках и местечках, по понедельникам рынки закрыты. Да, после обеда они тоже исчезают, будто их и не было. Остаются только гулкие своды, тщательно отмытые полы. Даже мусор волшебным образом успевают вывезти. Так что лучшее время – раннее утро. Все местные ходят на рынок к восьми-девяти утра. Если за свежей рыбой, то лучше к семи, чтобы успеть ухватить свежий улов, который еще трепыхается в ящиках. Сейчас, конечно, все изменилось. Никто не бежит на рынок к семи утра. Дай бог к десяти выбраться. Сейчас на рынки приходят туристы целыми группами. Для них проводят экскурсии. Потому что рынок стоит здесь, на этой самой площади, чуть ли не со дня основания города. А под крышей видны росписи и интересные архитектурные детали. Даже навесы уже стали исторической достопримечательностью. Кое-где сохранилась аутентичная кладка.

Туристы выстраиваются в огромные очереди, чтобы купить совершенно не нужный им кусочек сыра, или бутылку оливкового масла, или какой-нибудь местный «специалитет», который неизвестно куда потом девать. Но они поддадутся общему рефлексу, порыву, который несет тебя от прилавка к прилавку. Голод сообщает о себе слюной, есть хочется зверски. А тут, как назло, и готовые пироги, и хлеб, и сыры. Можно попробовать оливки и заесть куском пирога. Тут же при рынке обычно располагается кафе: мороженое, кофе, снова булочки, пирожные для измученных жарой и экскурсиями детей.

Одни туристы уходят, приходят другие. Но есть и такие, кто приезжают на месяц, два. И раз в неделю ходят на рынок. И они тоже очень сильно отличаются от местных. Местные придирчиво рассматривают ростбиф и просят отрезать один кусочек, чтобы удостовериться, правильная ли толщина, тонко ли нарезано. Берут три-четыре кусочка. На обед или ужин. Традиционный вопрос – «На сколько персон будете готовить?» Мясники и торговцы равиоли сами отрезают нужный кусок или отмеряют нужный вес. Я беру больше, чем местные. Не могу приходить сюда каждый день, как бы ни хотела. Но меня уже узнают. «Можете взять два куска лазаньи, на четыре дня хватит. Только сегодня приготовили», – советует та самая Марианна. И я покорно беру два, хотя знаю, что их съедят сегодня же, на четыре дня не хватит точно. Я вижу знакомого мясника, но уже не за прилавком, а в подсобке. Он выскакивает меня поприветствовать, говорит, что помнит – я беру двух цыплят и баранину. Да, все правильно. У продавцов удивительная память – не только на лица, но и на то, что хочет покупатель. Меня вспоминает стоящая за кассой женщина. Кажется, она мама, тетя или бабушка всех продавцов. Она ими руководит, придирается к упаковке, докладывает к покупкам баночку соуса в качестве комплимента.

– Как вы поживаете? – спрашиваю я.

– О, как я могу поживать? – она показывает на группу туристов, которая скопилась у прилавка. Фотографируют, но ничего не покупают, а только мешают местным, которые отпрянули к стене и пережидают нашествие.

Сквозь толпу с огроменной половиной туши прорывается юноша. Я его вспомнила, он внук этой женщины. В прошлом году был совсем мальчишкой, ему поручали какие-то мелкие дела: вставить ленту в аппарат, который выдает талончики на номер в очереди, что-то отнести, принести. Номерки, кстати, отдельный аттракцион. Такой аппарат стоит и у рыбного отдела, и у сырного, но ими никто не пользуется, стоит живая очередь. Иногда продавцы просят продвинуться, чтобы дать возможность рассмотреть товар новеньким, заезжим, снявшим дом или апартаменты на короткое время. Но у мясников перекличка номерков превращается в спектакль. Когда очередь доходит, кто-то из туристов, увидев свой номерок на табло, кричит громко, будто выиграл приз. Аллилуйя! Покупатели радуются, забывают, что собирались купить. Продавцы спрашивают, не сразу понимают, хотя, кажется, говорят на всех языках, ловят все акценты. Возможно, это часть спектакля – продавец достает кусок мяса, показывает, укладывает обратно. Следующий, не менее красивый. Тут покупатели теряются окончательно, им хочется купить сразу все. Некоторые подглядывают за местными, те деловито перечисляют весь список сразу и лишь следят за нарезкой. Потом мясники устраивают спектакль: отрубают, режут, обрезают, показывают то, что вырезали – например, внутренности курицы. Сердце, желудок, печень. Туристы, особенно женщины, ахают. Не может быть. Они никогда такого не видели. Кости подрубают специальной машинкой. Хотела бы я такую иметь дома. Все в один момент. И антрекоты нужной толщины, и отбивные, и стейки. Все уже зачищено от пленок, обработано. Остается только бросить на сковородку и не забыть, что мясо жарится само собой. «На сколько персон готовите?» – тот самый традиционный вопрос. Я всегда теряюсь. Часть я заморожу, хотя знаю, что это преступление против мяса. Эту порцию, двойную, съест сын, а муж доест остатки. Сын каждый раз жалуется, что объелся, но ест, а я его кормлю, подкладываю, оставляю лучшие куски. Потому что мы живем отдельно и у меня есть всего две недели на то, чтобы накормить его до отвала. Потому что эти две недели он для меня ребенок, а не взрослый самостоятельный человек.

Мы с дочерью пробуем разные салаты. Я беру то один, то другой. Они здесь развесистые, неупакованные, можно набрать сколько хочешь в корзину. Один оказался очень горьким, руккола такая резкая, что глаза на лоб лезут. Не руккола, а смесь горечи и кислоты. Куст, а не трава. Яркая, забивающая все, включая козий сыр. А козий сыр вообще ничто забить не может, по определению. На рынке я покупаю себе маленький кусочек, кругляшок. Он пахнет грязными носками, собачьими какашками и плесенью, которую не вывести. Самый сладкий запах на свете. Дома мне приходится заматывать этот кусочек в три пакета и закалывать сверху несколькими зажимами, чтобы он не пах на весь холодильник. Кроме меня, в семье козий сыр никто не любит. А мне явно не хватает каких-то ферментов, которые содержатся только в нем. И чем сильнее пахнет козой в грязных носках, извалявшейся в плесени, тем лучше. Зато если добавить к этому сыру рукколу с инжиром, сделать заправку из оливкового масла и лимона, получится то самое удивительное сочетание: сладость, кислота, горчинка. И все это раскрывается постепенно. Мои родные, правда, считают, что у меня окончательно сбились вкусовые рецепторы, а заодно и обоняние. Как-то я уговорила дочь, которая очень любит сыр, попробовать козий. Не самый козий из всех козьих, если вы понимаете, о чем я. Есть мягкие козьи сыры, совсем нежные, деликатные. А есть такие яркие, что кажется, будто кто-то умер, разложился, выкопал себя и сложил собственные останки в холодильник. Кажется, дочь пошла после этого мыть язык с мылом. Ужас.