Сломанный меч (ЛП). Страница 13

Невдалеке на пологом холме возвышается владычный двор. Яркая луна светит на его постройки, срубленные из тяжелых бревен. Частокол из крепких, заостренных кольев надежно опоясывает весь двор.

— Зорана, уж не к Катуальде ли ты нас ведешь? — сердито буркнул Моймир.

— Нет, друзья, глядите, вон сюда, к тому буку! — ответила Зорана и прибавила шагу. Потом побежала и с причитанием: «Дедушка, деда!» бросилась к Памяте, неподвижно лежавшему под деревом.

Еще по дороге Зорана поведала своим спутникам о бесчинстве Катуальды.

Старый Памята хотел сам сообщить Пршибине радостную весть, что ее муж Виторад вернулся из чужих краев. И пока все дружески беседовали у костра, он дошел с Зораной до владычного двора и разыскал Пршибину.

Когда он сказал ей, что старый владыка вернулся живым и здоровым и ждет ее у Ванека-паромщика, бедняжка-старуха заплакала от радости и благодарила богов за явленную милость. Памята поведал ей все, что сам узнал о приключениях Виторада, и когда Пршибина немного успокоилась, позвал ее пойти с ним в прибрежную рощу, где пылает родовая ватра, чтобы вместе возблагодарить богов.

Едва вышли они за ворота двора, как встретили молодого владыку Катуальду. Он возвращался в сильном гневе. Накричал на Пршибину, спрашивая, куда она идет, и приказал ей немедленно возвращаться, ибо на ночь глядя никто из челяди не смеет покидать двор.

Старый Памята выпрямился во весь рост и громким голосом с укоризной произнес:

— Это тебе не служанка, молодой владыка, это жена хозяина!

— Не скрипи тут, плесень старая! — огрызнулся Катуальда и рукой указал Пршибине обратно во двор.

— Да покарают боги твою гордыню! — крикнул еще старец, пытаясь удержать Пршибину.

Катуальда подозвал собак и натравил их на старого гусляра.

Дряхлый Памята бежал, сколько было сил, но от собак не ушел. Они порвали одежду ему и Зоране, которая защищала его палкой. И кровавые раны им нанесли. Лишь когда какой-то батрак отозвал псов обратно во двор, затравленные путники были спасены.

Но Памята ушел недалеко. Он упал под старым буком; сил встать на ноги уже не было. Потому Зорана и позвала на помощь.

Ванек не проронил ни слова, пока девушка рассказывала, только зубы его скрежетали да кулаки сжимались.

Они наломали веток, соорудили из них носилки и отнесли бедного Памяту домой.

Зорана с Белой сменяли друг друга у ложа старца до самого утра, но Памяте лучше не становилось.

Ванек с Виторадом сидели на завалинке. Молчали, глядели в землю — понимали друг друга без слов.

Горе Катуальде! Пусть боги хранят его, чтобы тяжелый кулак Ванека не опустился на его голову во второй раз — больше он не встанет! Бесчувственный дикарь!

Вот вернется король Маробод! Он свершит правый суд...

Старый владыка Виторад полон тоски.

Как он рвался на родину! В далекой чужбине, когда по ночам не мог уснуть, всегда вспоминал дом. В плену горячо молил, чтобы вечные боги вернули его домой. Ну, вот он и дома... Жена служит как рабыня надменному захватчику, наследный двор попал в чужие руки...

Виторад уронил голову на грудь.

Обхватил руками седую голову и из глубины души заплакал.

— Боги вечные, доколе будете карать мою дерзость? Жестоко преследуете меня, простите, молю вас!

Он сполз на тропинку и опустился на колени на твердую землю.

— Я воспротивился вашей воле, боги, отверг в гордыне дитя, которое вы мне дали, — и за то вы сгубили мою жизнь... Я хотел сына, чтобы он мой меч носил и славу рода вознес до небес, — а вы справедливо наказали мою гордыню. Теперь нет у меня детей! Как бы я сейчас прижал к сердцу дочку, как бы благодарил вас, боги, что есть у меня утешение и радость в старости и что остаток дней моих не канет в глухом одиночестве.

Боги вечные! И двор вы у меня отняли... Негде голову преклонить. Всего лишился. Прекратите же, смиренно прошу, жестокость моего рока, муки мои переполнили чашу. Боги всемогущие, в прахе земном склоняется перед вами гордый владыка Виторад!

Солнце светит на его склоненную голову, словно целует седины.

Паромщик Ванек, бывший удалой знаменосец королевской дружины, слушает покаянную молитву Виторада с благоговейным трепетом и влажными глазами. Он положил руку на плечо старого владыки, словно этим жестом давал клятву быть ему навеки твердым, надежным защитником и верным помощником. Из хижины выбежала Бела.

— Идите к Памяте, он хочет с вами говорить, — сказала она и побежала в погреб за молоком.

Виторад тяжело поднялся, еще раз простер руки к солнцу, затем покорно уронил их, покачал головой и глубоко вздохнул.

Входя в низкую горницу, Ванеку всегда приходилось пригибать голову, чтобы не удариться о потолочные балки. Он сел на груду дров. Старому владыке предложил низкую скамеечку.

Бела налила в миску медовухи и дала напиться больному Памяте. Старый гусляр приподнялся на ложе — Зорана подложила ему свернутую шкуру — немного прокашлялся, словно не мог говорить, но затем начал:

— Мне теперь лучше. Хочу сказать вам, друзья, то, что гнетет меня двадцать лет.

Бела и Зорана вышли из горницы, но голос старца вернул их.

— Останьтесь здесь, и вы должны слышать то, что я открою.

Они послушались.

— Владыка Виторад, дай мне руку... а где ты, Ванек? Да благословит вас Святовит! Я уж на ноги не встану, пройдена моя тропка. Как дым, исчезают дни мои, и кости мои выжжены, как очаг. Долго я жил — немного, поди, до сотни зим недостает. Многое видел, многое слышал. Наши роды вокруг Влтавы много претерпели. Приходили враги, были битвы, лилась кровь — но мы всегда снова поднимались за свободу...

Памята закрыл глаза и отдыхал. Быть может, вспоминал героические битвы предков. Потом снова продолжил:

— В наших родах сказывали, что где-то в глубоких лесах предки скрыли великий клад. Сам я смолоду слышал предания, что в семье владыки хранится знание о родовом сокровище. Не знаю — может, это правда.

— Это правда, старый Памята, — серьезно сказал владыка Виторад. — Мой отец доверил мне то, что узнал от своего отца. Я знаю, где спрятан золотой клад, хоть и не видел его со времен своей юности.

— А почему ты никогда не проверил, владыка? — взволнованно спросил Ванек.

— Это не моё сокровище. Оно принадлежит всему роду. Я должен был дать страшную клятву, что по своей воле не прикоснусь к золоту, ибо кто сделает это из любопытства или алчности — умрет. Лишь когда роду грозит беда, когда род бьется за свою землю, за свободу — тогда владыка может безнаказанно взять из клада столько, сколько нужно.

— Ну, теперь, может, ты мог бы помочь себе, милый владыка, чтобы не жить в нищете, — заметил Ванек.

— Не смей, владыка! — прошептал старец.

— Будь спокоен, Памята, — сказал Виторад. — Родовой клад стережет повеление богов. Уж никогда я не буду противиться их воле.

— Но, Виторад, тогда тебе придется рассказать о кладе Катуальде, раз уж он теперь владыка! Ведь детей у тебя нет! — горячился Ванек.

— Я покоряюсь воле богов, — ответил Виторад. — Если они решат против меня, владыкой рода будет Катуальда — и я буду должен рассказать ему о кладе. Боги умеют карать того, кто противится их воле...

— Клянусь Перуном, Виторад, ты не помешался ли? — вскричал Ванек. Он был глубоко возмущен.

— Ведь мне даже некому завещать клад, — печально, но решительно хотел закончить речь тяжко испытанный судьбой Виторад.

— Что ж, милый владыка, послушай еще, — снова начал Памята слабым голосом. — Боги не дали тебе сына-наследника, но дали тебе дочь.

— Не напоминай, Памята, ты рвешь мне сердце! — вскричал Виторад, теребя бороду.

— Ты велел тогда бросить ее в воду. Кто сказал когда-либо, что младенец утонул? Может, спаслось дитя, может, еще живо! — с трудом выкрикивал старец, словно задыхаясь.

— Что ты говоришь? Что моя дочка не утонула? — Виторад взволнованно припал к ложу старца.

— Скажу то, что долго скрывал. Лишь я один пошел тогда проводить дитя в последний путь, и когда батрак собирался бросить малютку в реку, как ему было велено, я сказал ему, чтобы он погодил, ибо солнышко еще не взошло.