Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ). Страница 7

Не мягко. Не поцелуем — вызовом.

Горячий, властный, как плевок в лицо гордости.

Я замерла. На секунду. Потом оттолкнула его, резко, так, как могла. Кресло дёрнулось назад.

— Ты с ума сошёл?! — рявкнула я. — Думаешь, что если я теперь не могу ходить, то меня можно хватать, как сумку из бутика? Думаешь, я сломана? Думаешь, я твоя вещь?

Я встала — насколько могла. Опора. Руки на подлокотниках. Смотрела на него, как волчица, у которой пытаются отнять последнего щенка.

— Надя... — он чуть отступил.

В глазах — азарт. Он не испугался. Он разгорелся.

— Ещё раз подойдёшь ко мне без разрешения — я в тебя чем-нибудь кину. И это будет не подушка.

Он усмехнулся.

— Вот за это я тебя и выбрал.

— Я не приз, Громов. И не вызов. Я — человек. Я — женщина, которая умеет ненавидеть сильнее, чем ты когда-либо любил.

Он посмотрел на меня — с интересом. С похотью. С уважением. И, может быть, со страхом.

— Тебе всё-таки стоит сменить замки, — сказал он, направляясь к двери.

— Обязательно, — ответила я. — А если ты ещё раз зайдёшь без стука — в следующий раз двери не откроются вообще.

Он ушёл.

А я осталась. Потная. Злая. Уставшая. С губами, на которых всё ещё горел его дерзкий поцелуй.

И с одной ужасной мыслью: он не отступит.

Я проснулась от запаха кофе.

Не от боли — впервые за долгое время — не от судорог, не от звука капельницы, не от навязчивых мыслей о том, как выжить и не скатиться в яму безысходности.

А от запаха кофе и... круассана?

Повернула голову — и чуть не упала с кровати, вернее, с подушек.

Он. Сидит в кресле у окна, развалившись, как у себя дома, с планшетом в руках и чашкой. На тумбочке — поднос. Сэндвичи. Яичница. И кофе с этикеткой, за которую в магазине надо паспорт показывать, чтобы удостовериться, что ты реально готов на такие расходы.

— ТЫ ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?! — в панике, шёпотом, но как в рупор.

Громов поднял голову, потянулся — томно, как будто только что проснулся на Бали.

— Доброе утро и тебе, Надя. Ты не поверишь, но твои слюни на подушке — это, наверное, самое милое, что я видел за последнюю неделю.

Я чуть не задохнулась.

— Ты что, псих? Маньяк? — прошипела я. — Как ты вообще сюда попал?! У тебя что, ключи?!

— Ты же не сменила замки, помнишь? И, честно говоря, — он встал, взял кофейный стакан, подошёл ко мне и протянул, — это был твой первый промах, Наденька.

Я даже не взяла кофе. Просто уставилась в него.

— У нас суд. Ты — ответчик. Я — пострадавшая. Ты врезался в мою машину, я едва выжила, не могу ходить, и ты прешься ко мне с круассанами, как будто мы на первом свидании?!

Он усмехнулся.

— Ну, если честно, мне кажется, это гораздо веселее, чем переписка через адвокатов.

Я закатила глаза:

— Ты реально не в себе. Что тебе надо? Или ты так нервничаешь перед заседанием, что решил меня задобрить яйцом пашот и карамельным латте?

Он поставил кофе рядом, сел на край кровати (на расстоянии, но всё равно НА МОЕЙ КРОВАТИ), и сказал спокойно:

— Я пришёл, потому что знаю, что ты ненавидишь жалость. Ты бы всё равно попала на процедуры сегодня сжата, как кулак, молча и одна. А я — всё равно здесь. Удобно, практично. И сытно.

Я замерла. И на какое-то мгновение мне стало страшно. Потому что его упорство начинало быть опасным. Не потому что он делал зло — а потому что пробирался туда, куда я никого не звала.

— Слушай, — я резко выдохнула. — Ты не можешь покупать моё доверие кофе, яичницей и харизмой уровня «уголовный соблазнитель». Ты же понимаешь, да?

Он кивнул.

— Абсолютно. Но я не покупаю. Я просто вторгаюсь. И, как показывает практика, у меня это неплохо получается.

Я медленно взяла кофе. Глотнула. Дерьмово, что было вкусно. Ещё хуже — что мне захотелось, чтобы он остался.

— Следующий раз я тебя засужу, Громов. И не в суде, а просто — по-человечески.

Он усмехнулся, поднялся и направился к двери:

— Слюни, Надя. Серьёзно. Крайне привлекательная деталь.

— УДАЛИСЬ!

— Уже. Но вернусь. С обедом.

Дверь закрылась.

А я осталась с кофе и одной дикой мыслью: боже, только не это…

ГЛАВА 9

Надя

— Отлично, Надежда. Вот так, ещё три раза. Нет, не наклоняйтесь — корпус ровно. Стопу тянем, тянем, не бросаем! — голос реабилитолога, как метроном, отстукивал каждую деталь движения.

Я взмокла. Тело горело, как после трёх кругов ада. Руки дрожали, а левая нога — та, что совсем не слушалась первые недели — вдруг дёрнулась. Сама. Без команды. Просто рефлекс. Но это был прорыв.

— Видели? — хрипло выдохнула я. — Она дёрнулась.

— Видел, — мой реабилитолог кивнул серьёзно. — Я бы сказал — сдвиг отличный. И знаешь почему?

Я уставилась на него, будто он сейчас озвучит какой-то космический секрет.

— Потому что ты взялась за это не с позиции «бедной пострадавшей», а с зубами. С характером. Ты не просишь помощи — ты её вгрызаешься. А таких я уважаю.

Я не ответила. Просто села. Медленно. Дыша шумно и тяжело, но без боли. Уже без той боли.

Прошло много, казалось вечность с того момента, как меня выписали. Дома был оборудован отдельный угол под занятия. Приезжали лучшие врачи, массажисты, диетолог.

И всё это было не «по страховке» — потому что даже с хорошим полисом такого не светит.

И я знала, чьих это рук дело. Алексей Громов. Не Дмитрий. Точно не он. Я даже спросила однажды. Просто — в лоб. Поздно вечером, когда он вдруг позвонил сам.

— Алло.

— Спишь?

— А ты не спишь я смотрю, Громов.

— Не передумала поужинать со мной?

— Я хотела спросить.

— Что.

— Зачем ты это делаешь? Клиника, врачи, массажи. Я что, у тебя на иждивении?

Он замолчал. Потом коротко выдохнул в трубку.

— Мне, Надя, скучно.

— Скучно?

— У меня много денег и мало совести.

— Великолепно.

— Я, скажем так, тот еще корыстный сукин сын. Хотя, что мне с тебя взять, Надь? Ты даже ходить не можешь.

— Не смешно, грубо, но правда.

— Именно поэтому, наверное, я рядом. Потому что вижу, как ты всё равно поднимаешься. А я таких не встречал.

— Это не ответ.

— Ну, хочешь — считай, что я тренируюсь быть человеком.

— Удачи. Пока.

Но я не положила тогда трубку сразу. Мы молчали. В эту странную, скребущую, но живую паузу, больше не было жалости — только что-то острое и непонятное.

Я вспомнила этот разговор, когда Антон вышел проветриться, а я осталась сидеть на ковре, облокотившись на диван.

Я не прощу ему того столкновения. Но без него, возможно, я бы всё равно продолжала жить как полурастение. До аварии я гнила изнутри. После неё я загорелась. От ненависти, от боли, от Громова.

И теперь, каждый раз, когда я с трудом встаю и делаю ещё один шаг с опорой — я слышу его наглый голос:

"Ты не слабая, Надя. Просто ленишься. Встань. У тебя есть повод."

Я шепчу себе это каждый день. И каждый день встаю. Чуть выше, чуть крепче. Чуть ближе к себе настоящей.

Телефон зазвонил так резко, что я чуть не выронила чашку.

"Мама" — было написано на экране.

Я морщусь. Звонит слишком рано, даже для неё.

— Надя… Надя, доченька…

Голос — не узнать. Надтреснутый, плачущий, будто кто-то вырвал у неё воздух и не отдал.

— Мам… Что случилось?

— Они приходили, Надя… ко мне… домой… — рыдания срывают слова, она словно задыхается. — Мужик какой-то… седой, гладкий весь такой… С ним еще пара. Он сказал, что если я тебя не отговорю от того, чтобы ты не лезла к Димке, то… то… — и снова рыдания.

У меня в висках застучало. Тупо. Глухо. Жестоко.

— Мам. Кто приходил? Кто?! Что он тебе сказал?!