После развода. Слепая любовь генерала (СИ). Страница 10

— Разве так бывает, Сафоныч, чтобы взгляд?

— Бывает, — отвечал серьезно, строго.

Потому что именно взгляд.

Нет, потом и всё остальное. Голосок нежный, золото волос, фигурка ладная, всё на месте. И характер, настырный и нежный. Вся она нежная, ранимая.

Моя.

Столько лет моя.

Рядом. И в горе, и в радости.

Мать моя кочевряжилась. Не ко двору ей Лёля пришлась.

Сказал раз, как отрезал — она моя женщина. И всё. Можешь ее не принимать, дело твое. Но лучше бы принять.

Скрепя сердце приняла. Внуков обожает. А Лёльку…

Да, знал я, знал, что Лёле с матерью моей всё равно тяжко.

Аристократка она у меня, блин, мать. Та, которая из голодранцев. Из грязи в князи. Всю жизнь доказывала, что настоящая генеральша.

А Лёля… никогда не доказывала. Просто была. Жила.

Старалась во всех вверенных мне частях и гарнизонах хранить покой и порядок. Молодых жен учила — это я сам слышал, как говорила им.

— Девочки, мы с вами — тыл! Мы — самое главное. Им тяжело, мужчинам нашим, на них ответственность. Они стоят на страже нашего с вами покоя. А мы должны стоять на страже их покоя. Ждать. Любить. Обеспечить уют и быт. Трудно? Да, бывает трудно. У нас бывало, что мы в ледяных бараках сидели. Ничего, печку топить научилась, теплых пледов накупила, навязала, красиво всё задекорировала, чтобы льда не видно было, и села ждать.

Лёля…

Всегда ждала.

Всегда встречала. Глаза как звезды горели.

А я…

А я считал, что так и должно быть, что так всегда будет. Она рядом.

Никуда не денется.

Нет, я не смотрел ни на кого.

В командировках, в горячих точках, частенько бывали моменты…

Боевые подруги, которые были не против роли ППЖ — это с войны еще осталось. Походно-полевая жена. Ни на что особо не претендующая.

Была такая каста дам в армии. Не все. Далеко не все. Больше честных. Серьезно. Намного больше.

Мужиков, как раз честных и праведных, меньше в разы. Но мужики всегда считали, что ничего в этом такого нет. Дома жена настоящая, тут армейская. Подумаешь!

Я не допускал такого.

Для себя не допускал.

И не допустил бы…

Алина… Я ж ее сначала как ребенка воспринимал! Шутка ли, мне сорок с гаком, а ей двадцать один! Младше сына моего!

Застал как-то — рыдает. В чем дело, спросил. Стала, всхлипывая, объяснять, что к ней лейтенант пристает, прохода не дает.

Как-то раз застал его — он чуть не под юбку к ней. Вышвырнул как котенка.

Ее потом в кабинете кагором отпаивал.

Прижалась ко мне, я же реально думал — как дите…

А она голову подняла… Глаза такие, и губы, мягкие, податливые, и запах…

Ссадил с себя, коньяку маханул, отправил к хренам.

А потом… Снова защищать ее пришлось. И еще раз. Рыцарем себя ощутил. Она и смотрела как на рыцаря. И я…

Я тоже по-другому стал смотреть.

Заметил всё.

Не только глаза и губы.

Ноги от ушей, попка как орех, талия тонкая, грудочки…

Черт…

Сам не знаю, как эта отрава в меня проникла.

Тонкой струйкой вливалась, ядовитым туманом окутывала.

Мне бы, дураку старому, сразу пресечь. Отправить Алину эту хоть куда… Подальше. Пусть бы писарем в части, а не при мне в штабе. Всё проще.

С глаз долой…

Дома Лёля, ни о чем не подозревающая. Всё такая же. Моя. Родная.

До боли знакомая.

Изученная досконально.

Не скучная, нет, не в этом дело.

Привычная.

А Алина…

Запах ее, голосок, тело молодое.

Гибкое, стройное, упругое.

Я не трогал. Просто представлял.

Один раз опомнился с женой в постели. Понял, что не с Лёлей любовью занимаюсь, я же Алину вот только что, в мыслях, и так, и эдак…

Черт возьми.

А потом у нас с ней разговор вышел по душам.

— Матвей Алексеевич, я вас люблю. Так люблю… не могу ничего с собой сделать, с ума схожу… Помогите мне!

— Как я тебе помогу? — спросил, а у самого в голове колокол низкий гудел, разрываясь — беда, Матвей, беда, беги от нее, беги…

— Отправьте меня куда-нибудь. Сделайте так, чтобы я вас не видела. Не могу больше. Не могу…

Говорила, а сама ближе двигалась, ближе… на колени ко мне упала, целовала мое лицо, слезами заливаясь…

— Дурочка, какая же ты…

Не удержался. Впился поцелуем в ее губы.

А в голове уже в набат бьют — остановись, Сафонов! Тормози! Всё потеряешь!

— Матвей, любимый мой… хочу тебя, так хочу… твоей быть хочу, ничего больше не надо, возьми меня, сделай это, я девочка, хочу, чтобы ты первый, потом — будь что будет, не важно, но сейчас…

— Нет…

— Что?

— Нет…

Голос глухим был, сиплым. Это помню. Еле сдержался. Яйца в кулак сжав.

— Почему?

— Я женат, потому что…

— Это не важно, Матвей, мне не важно! Я не претендую, я…

— Это важно мне. Если я… если я буду свободен, будешь со мной?

— Что? Как? Ты… ты бросишь ее? Но… так нельзя…

Это она так сладко пела.

Нельзя.

Я и сам знал, что нельзя…

Вот только…

Только решился самую большую ошибку в жизни совершить.

Кретин.

— Оля, я хочу развод.

И глаза моей Лёльки, потухшие, мертвые.

И осознание — это я ее убил… я…

***

Дорогие наши! Спасибо вам огромное за поддержку, за то, что остались с нами и с героями!

Мы вас очень ЛЮБИМ!!!!

Глава 14

Глава 14

Сафонов

— Оль, я хочу развод.

Произнес, и тут же мысль — что я творю?

Что я, мать вашу растак, творю?

Зачем?

Лёлькины глаза пустые, больные, глаза, из которых жизнь ушла, звезды ушли! Мои звёзды! Что я творю? Старый я дурак!

И тут же в голове голос…

— Я люблю вас, Матвей Алексеевич. Только вас, хочу, чтобы первым были вы…

И все внутренности узлом, скручивает, скручивает…

Бабка моя так в деревне белье крутила, отжимала, силища была в ее руках женских такая, что почти досуха. Она и деда на себе с фронта вынесла, выходила и потом всю жизнь его на себе таскала. Только он генералом стал, а она так и осталась простой бабой, которая в деревне белье отжимает. Хотя могла и одеться, и выйти… как королева. Но… любила по-простому, без прикрас, без пафоса.

Представил, как бы меня сейчас моя бабуля прутом ивовым хорошо по заднице отходила.

За дурь мою.

За блажь…

Захотел тела молодого. Рыцарем себя почувствовать…

Всё это в голове — какие-то мгновения, а потом я вижу, как у Лёльки глаза закатываются.

Черт…

Подхватываю на руки, тащу на кровать.

Что делать? Нашатыря у нас нет вроде. Чем в чувство привести?

Сижу как дурак, смотрю… В голову приходит только ладони растереть. Не знаю, сколько времени проходит, пара минут, дольше. Этого мне хватает.

Хватает, чтобы осознать собственную подлость.

Не ошибку.

Увы, нет.

Подлость.

Тяга к Алине не исчезает, я по-прежнему понимаю, что хочу ее, хочу окунуться в чувства этой юной девочки, попробовать. Отравиться этим ядом молодости, красоты, чистоты.

Испить из этого источника.

Познать ее.

Хочу. Очень хочу.

Но Лёля…

Лёля не заслуживает такого обмана, такого предательства.

И я могу держать себя в руках.

Я могу!

Я должен.

Мужик я, в конце концов, или не мужик?

Поэтому… усмехаюсь внутренне своей тупости, глупости, слабости.

И когда Лёля глаза открывает, говорю просто.

— Оль, прости меня. Я… Я останусь. С тобой буду. Забудь.

А она…

Не верит она.

Не верит. В глазах та же боль и пустота.

Забудь… Я могу забыть. Наверное. Но вот она? Забудет ли? Сможет?

По глазам ее вижу — нет.

НЕТ!

Поздно… поздно, батенька, ты уже выпустил джинна из бутылки, ты открыл ящик Пандоры. Всё. Прости.

Отмотать назад не получится.

Ты сказал те самые слова, после которых не может быть просто — проехали.

Или может?

Ну же, Лёля? Это же ты! Моя Лёля! Та, которая ждала!